И весь день заставили стоять в углу, в одном исподнем. Никто и слушать не захотел, что воды просто налили.
Всем было весело.
А его душило то непонятное, не имеющее словесного выражения чувство, когда горло перехватывает невидимая рука, в груди же то ли огонь кипит, то ли, наоборот, холод вымораживает всё. Того и гляди сердце осыплется горсткою пепла.
Оно не осыпается.
Оно запоминает. И ситуации. И имена.
Я… я своим обидчикам отомстил. Не сразу, конечно. И не всем. Некоторые не дождались. Вован, который меня в нужник головой макал, сдох от передоза.
Да и… не хочу об этом думать. Не сейчас.
— Вот так, малыш, дыши… глубже дыши. И не держи в себе. Отдай.
Что?
Обиду? Ненависть? Слёзы. Чувство одиночества. Или понимание, что всё-то, что жизнь окончена? Завывания плакальщиц. Стылый ветер. И жалобы могильщиков, что весна ранняя и копать тяжко, а потому надо бы накинуть.
Дрожки.
Тряску. Голод и чувство беспомощности, потому как все-то вдруг позабыли про него, Савку.
И соседка, которая и занялась похоронами, тоже.
Не забыла.
Просто… думаю, что не всего-то лишилась Савкина матушка. Или соседка так решила. Вот и схоронила несчастную, прибрав и сироту, и имущество его. А потом, после похорон, сирота, в отличие от имущества, сделался не нужен.
— Отдавай… все люди твари божьи, но некоторые — просто твари…
Как-то он не по-церковному говорит, этот дознаватель. Но становится легче. Там, внутри. Узел тугой развязывается. И снова можно дышать, хоть бы и светом.
— А от теперь чайку. Ты как?
— Что… это было?
— Так… благословение Господне.
Ага. А поподробней? Потому как там, дома, меня благословляли не единожды, но так никогда не штырило. То ли не так благословляли, то ли не те. Второе, чуется, вернее.
— У каждого из нас, Савелий… на от, держи кружечку. Крепко держи. Сладкий чаёк — самое оно, чтобы силы восстановить.
Надо же, уже и самовар принесли, и всё-то прочее, что к нему полагается. Когда успели только? Пальцы Савки цепляются за кружку.
Самого его потряхивает.
— Так вот, у каждого из нас свой дар. И своя стезя. Ты вот Тень увидеть сподобился. И одолеть, что не каждому дано, а уж в твои-то годы — подавно…
— Я… язычник… проклятый… — выдавливает Савка, но чай берёт. И край кружки мелко стучит о зубы.
— Милостью Императора у нас свобода веры…
— Но…"
"— Господь велик. И мудр. Столь мудр, что не дано обыкновенному смертному постичь его замыслы.
