За десятину и содержат, что больничку, что целителей с лекарями, что вон болезных… всех тут принимают.
Ворота были открыты.
Чуть дальше виднелся грузовик, на боках которого был намалёван привычный по старому миру красный крест. Правда, стороны его не были равнозначными, скорее уж походил он на крест церковный, тот, что батюшка Афанасий на груди носит.
Из грузовика выгружали носилки, на которых кто-то протяжно стонал.
— Ночью тут потише… — Еремей остановился и поглядел на меня.
А я…
Я понял."
"Тень моя питается болью и страданиями, а где их ещё взять, как не в больнице? Особенно той, которая для бедных.
И слегка наклонил голову, показывая, что сделаю. А потом отпустил её. Чёрная капля скользнула в сторону, спеша убраться с освещённой дорожки.
— И что мы будем делать? — Метелька на всякий случай отодвинулся, за меня прячась.
— А вот чего скажут, то и будете…
Полы мыть.
Нам вручили по ведру и по швабре, причём так, будто не было ничего-то удивительного ни в нашем появлении посреди ночи, ни в нашем желании, которое за нас высказал Еремей.
И хмурая женщина в монашеском облачении, поверх которого был накинут халат, Еремея явно знала.
И даже улыбнулась.
А после передала нас с Метелькой другой монахине, которая, собственно говоря, и выдала, что вёдра с иною амуницией, что коридор с заданием оный вымыть.
— Не понимаю, — проворчал Метелька, когда мы остались с ним вдвоём. — На хрена оно?
Коридор уходил куда-то вдаль и был освещён тускло. Из ряда ламп горело лишь две — в начале и в конце коридора.
Выкрашенные в белый цвет стены казались серыми, да и в целом ощущения тут… своеобразные.
Точно.
Своеобразные. Знакомые такие… и запах вот. Нет, не лилейно-кладбищенский, скорее уж близкий к тому, будто полынья не открылась, а вот… приотворилась? Готовилась?
— Надо — стало быть, надо, — сказал я, вытаскивая из ведра тряпку. Вода была холодной, тряпка — мочалистой и скользкой, а ещё она сама по себе воняла, но чем-то знакомо-больничным. С неё покатились дорожки воды.
— Ты прям как… не знаю кто. Дай сюда, вот так, гляди, складываешь и выкручиваешь. Никогда бельё не отжимал?
— Никогда, — говорю.
И выкручиваю, как показывает.
— А ты отжимал? — спрашиваю, чтоб отвлечь и самому отвлечься.
— Мамке помогал. Ей уж тяжко было. Руки крепко болели. А у нас лекарей не было. Только бабка одна, знахарка. Мамка к ней ходила, меняла яйца на травы. Или вот молоко. Творог ещё… они чутка помогали. Бабка и мазь сделала.
