Вон, стоит, голову опустил, что школяр провинившийся.
— Ты… чего? — Метелька тронул меня за плечо.
— Погодь, — ответил, стараясь не отвлекаться. — Не мешай.
Если Метелька и обиделся, то виду не подал, на стену конюшни опёрся да и застыл, глаза закрывши.
— Что тебе на самом деле надо от мальчишки? — тихо спросила Евдокия Путятична. — Мозырю сдать?
— Нет. Мозырю я сказал, что буду приглядывать. А там — как сам захочет. Но да, Мозырь теперь от него не отстанет. Он давече полынью отыскал. Новую. И не только отыскал… паренек хороший.
Крепкий.
— Больной.
— Сегодня — да, а вчера вон вполне здоровый и шустрый. Чего с ним?
— Если кратко, то его пытались убить и, как понимаю, не единожды. Дар тело лечил, но сам толком не развивался.
— И чего делать?
— Императорский целитель уверен, что делать что-то смысла особого нет. Он убеждён, что душа того и гляди покинет тело. Отстаньте от него.
— Позвольте умереть в тиши и покое?
— Действительно, — в её словах появилась внезапная горечь. — Кого я об этом прошу! Человека, который…
Евдокия Путятична осеклась.
— Извини.
— Договаривай же, княгиня… который убил своего подопечного, так?
Какие, однако, страсти.
И молчание.
Тягостное.
Душное даже. Это и через тень ощущается. Как и пульсация силы, которую Евдокия Путятична, кажется, сдерживает с трудом.
— Так вот… — Еремей всё же заговорил первым. — Там — иное. Да и вы то знаете. Если б думали, как они, то не говорили бы тут со мною. Даже на порог не пустили бы. А мальчишка одарён. И да, его не готовили с малых лет.
Более того, уж не знаю, чем он там занимался, небось, мамкины пряники только и жевал…
Недалеко от истины.
— … но стержень в нём есть. А что до остального, то ещё поглядим… целители — хорошие люди, но, не в обиду сказано, уж больно мрачные на прогнозы.
И тут я с Еремеем согласен всецело.
— Да и вы, княгиня…
— Не называй меня так!
— … коль дадите себе труд подумать и жалость в стороночку подвинуть, то поймёте, что вреда я не хочу. Пара синяков — невеликая плата. А ему надо учиться. И много.
И хуже, что быстро. Не отстанут от него. Живой там, мёртвый… пока не мёртвый, пользу приносить будет. И в тень его завлекут, со мною ли, самого ли… и вы не помешаете. Просто не сумеете.
— Я… сообщу…
— Синодники тоже вмешиваться не станут. Видал давече Михаила Ивановича. Важным, говорят, человеком стал…
Молчание.
Напряжённое.
А потом тихий обреченный такой вздох:
— Ты…
— Парень или станет крепче, или его сожрут.
Вот тут я с Еремеем снова всецело согласен.
