– Запомните: для того, чтобы изображать из себя Отелло, надо быть по меньшей мере командующим венецианским флотом!
– Правда? – искренне удивился Добраницкий. – А разве Отелло не был венецианским купцом?
Актриса иронически покосилась на него.
– Ну, быть купцом никому не повредит, – сказала она.
По-видимому, ее ничуть не заботило то, что в ее будуаре неожиданно оказались совершенно незнакомые люди. Зато Дорогин обернулся к незваным гостям, побагровев лицом. Даже редкие русые волосы на его голове сделали попытку стать дыбом от возмущения.
– Послушайте, – вспылил он, – это ни на что не похоже! Как вы смеете…
– Меня зовут Август, – меж тем сообщил Добраницкий актрисе. – Кстати, может быть, вам неизвестно, но этот месье женат. Да-с.
Мадемуазель Дютрон лишь повела прелестным плечиком.
– Если человек женится без любви, то пусть страдает по полной, – сказала она с восхитительным безразличием. – Так ему и надо.
– Это неслыханно! – кричал Дорогин, отшвырнув букет и топая ногами. – Вы следите за мной! Вы… Вас что, моя жена подослала?
– А я вас видел в Париже, – сказал Добраницкий красавице.
– Вы играли тогда в «Сиде», и у вас были печальные глаза.
Актриса перестала покачивать вышитой шелковой туфелькой и с любопытством посмотрела на него.
– Вы заметили? Впрочем, что греха таить – я тогда была чудовищно несчастна!
– Мадемуазель, – несмело спросила опешившая горничная, потому что Балабуха, которому надоели вопли Дорогина, схватил его за горло, – может быть, следует послать за полицией? Тот месье весь какой-то красный, мне кажется, он сейчас задохнется.
Актриса поглядела на своего воздыхателя, барахтавшегося в лапах Балабухи, отвернулась и слегка повела носиком.
– Если ему хочется задыхаться, пускай задыхается, – безмятежно объявила она. – Я не намерена мешать ему в этом.
– Тогда, может быть, мне лучше уйти? – поспешно предложила горничная.
– Да, я уверена, так будет лучше для всех нас, – отозвалась актриса и повернулась к Добраницкому. – А в «Тартюфе» вы меня видели?
Горничная исчезла, а Балабуха подтащил несчастного Дорогина к окну и наполовину высунул его на улицу.
– Рассказывай! – грозно потребовал гигант.
– Ч… что? – прохрипел Дорогин.
– Все, что ты знаешь о Жаровкине! Это ведь ты его убил?
– Я? – искренне поразился Петр Евграфович.
– Все-таки я люблю Мольера, – говорила актриса Августу, который слушал ее, зачарованно глядя ей в глаза. – Конечно, он старомоден, но до чего же прелестно старомоден! В нем нет этой, знаете ли, тяжеловесности.
