Он болтал, не закрывая рта, но – странное дело – почему-то его болтовня ничуть не утомляла, а наоборот, освежала, как хороший душ, хотя то и дело Августа, что называется, заносило. Судя по его речам, он объездил чуть ли не весь земной шар, был накоротке знаком со многими вельможами и при этом обнаружил такое знание цирковых фокусов, какое вряд ли приветствуется в высшем свете. Прямо на глазах у изумленных офицеров он продемонстрировал несколько трюков с картами и монетами, но тотчас же спохватился и стал говорить, что интересуется фокусами исключительно ради развлечения, чтобы была возможность развлечь дам, когда им скучно.
– И не жаль тебе, что ты уже не увидишь свою зазнобу? – поддразнил его Балабуха.
Добраницкий вздохнул.
– Катеньку-то? Да, Катеньку очень жаль!
– Ты же вроде говорил, что ее Машей зовут, – заметил Владимир.
– Правда? – искренне поразился Август. – Ну да, сначала была Катенька, а Маша – потом. То есть наоборот. Сперва – Маша, потом – Катя, а после Кати… Ну, это не в счет.
Невольно Владимир насторожился.
– Скажи, Август… Ведь ты же вроде поляк, а по-русски говоришь почти без акцента. Как это?
– Я всегда был способным к языкам, – объяснил Добраницкий. – Мой дядя епископ… я говорил вам, что у меня дядя – епископ? Так вот, он всегда твердил, что мне надо идти в священники, потому что у меня язык хорошо подвешен и я умею беседовать со всяким. Я и при дворе бывал, то есть при разных дворах…
– Неужели? – протянул Балабуха, от которого не укрылась реакция Гиацинтова. – И как там, при разных дворах?
– По-разному, – вывернулся Август, чувствуя, что разговор переходит на скользкую почву.
– Но придворная жизнь вообще не для меня. Вот путешествия я люблю. Новые люди, новые впечатления…
Экипаж подпрыгнул на очередном ухабе, и Добраницкого мотнуло к стенке. Он охнул и поднес руку к голове.
– Что, больно? – посочувствовал Балабуха.
– И не говорите! – пылко воскликнул Август. – Эти канделябры – ужасно тяжелые штуки!
И внезапно в карете наступило вязкое, как желе, молчание.
– Постой-постой, – подозрительно проговорил Владимир. – Это какие еще канделябры?
Добраницкий замялся, но отступать было некуда.
– Э… ну… Те, которыми меня дворня отколотила. Я вам же рассказывал!
– То есть они взяли канделябры, – очень вежливо промолвил Балабуха, – потом засели в кустиках, чтобы, значит, тебя подстеречь…
– При чем тут кустики, – рассердился Добраницкий, – все было в большой гостиной, просто…
Тут он понял, что проговорился, и прикусил язык.
