Когда романисты пишут: «неопределенного возраста», неопределенность эта обыкновенно простирается от 40 до 70 лет и никогда не затрагивает более молодые годы, хотя, казалось бы, и в юности можно выглядеть вполне себе неопределенно. Точности ради скажем, что смотрителю уже исполнилось 47 и что он порядком понаторел в битвах с путешественниками, которые вместо того, чтобы покойно сидеть дома и блаженствовать, распивая чаи с малиновым вареньем да почитывая толстые журналы, зачем-то куда-то ездили и бессовестно изнашивали колесами своих экипажей дороги необъятной Российской империи.
По натуре смотритель был домоседом, что, впрочем, вовсе не помешало ему в молодости сбежать от жены, которая ему наскучила. Однако теперь на всех, кто путешествовал и, стало быть, задавал ему лишнюю работу, он смотрел косо, и не было в свете такой силы, которая заставила бы его дать лошадей путешественнику, который чем-либо оказался ему несимпатичен.
Не зная этих тонкостей и даже не подозревая о них, бесхитростный Гиацинтов объяснил смотрителю ситуацию и предъявил выправленную по всей форме подорожную.
– Нам нужен кузнец, – закончил Владимир, – и лошади.
Смотритель приоткрыл один глаз, шумно почесал под мышкой и вздохнул. По его внутреннему ощущению – а своему внутреннему ощущению он доверял всегда, – офицеры, несмотря на все сопроводительные бумаги, были не слишком важными персонами, и он вовсе не намеревался потакать им сверх меры.
– Кузнец Фома уехал пьянствовать на свадьбу к сестре, – печально ответил смотритель.
– Завтра обещался быть, значит, появится дня этак через три.
– А лошади?
– Свободных лошадей нет, ваше благородие.
– Врешь небось, – вмешался Балабуха. – Давай почтовую книгу, борода!
– Пожалуйте, – с готовностью отвечал смотритель, придвигая к нему по столу засаленный гроссбух.
Балабуха, хмуря брови, прочитал последние записи. Помещица Осипова – 6 лошадей… Дворянка Полина Степановна (фамилия написана неразборчиво) – 3 лошади… Генерал Мелюзгин – 9…
– Вот басурман!
Одна тройка ушла с почтой.
– Значит, нет лошадей, – подытожил Гиацинтов.
Вошедший Степан значительно кашлянул в кулак.
– Там на конюшне еще одна тройка, ваше благородие, – доложил он.
Балабуха обернулся и грозно поглядел на смотрителя.
– Это курьерская, ваше благородие, – твердо отвечал тот. – Для курьера или фельдъегеря, которые на службе государевой.
– А я что, по-твоему, для своего удовольствия путешествую? – рявкнул Балабуха. Белки его глаз налились кровью.
