Нино, Петров двое суток не выпускал её из квартиры, а потом увёз на дачу, чтобы не пугала соседей криками, а сам укатил с блядями в Дубай.
— Юра рассказал, что его женили в двадцать лет. Жили плохо, приходил домой через силу… Он говорил, что она старуха с маразматическими истериками и дряхлым телом, от которого тошнит! Она ему названивала, засыпала сообщениями, угрожала, что отберет половину бизнеса… Левон, а каково это – возвращаться домой к той, кто искалечил твою жизнь? — Нино вцепилась в мою руку, стала трясти, требуя подтверждения лжи, что слипшимися макаронами уже давно висит на её ушах.
Сестра искала доказательства моих мучений. Дура… Поверила в сказки старого подонка, перенося эти лживые страдания на мою семью! Мало того, что сама ненавидела жену Петрова, мучилась от того, что этот мужчина не может принадлежать ей целиком и полностью, так она ещё и отзеркалила свою ненависть на меня, Карину и ни в чем не виновного Андрея!
Да, я отпустил жену… Да, сам предложил развод, чтобы дать нам возможность понять, осознать и смириться с тем, что друг без друга уже просто не можем существовать.
Но я никогда бы не смог разрушить семью, ради которой сворачивал горы все эти годы.
Никогда…
Да, мудак и сухарь! Да, глаза зашорены, как у скакового коня. Вижу цель и пру к ней, прекрасно зная, что дома меня ждёт уютный огонёк, у которого все проблемы сгорают."
"Но я никогда не переступал через себя, возвращаясь к Карине.
Наоборот… Порой меня разрывало от душной тоски! Представлял её теплый взгляд, нежные касания и сладкий аромат пушистых волос. Знал, что вечером она подсядет рядом, уложит голову мне на плечо и включит какой-нибудь фильм.
Дурак, потому что за эти мгновения можно было отдать все на свете. А я сам отпустил.
— Ты её любишь, да? — всхлипнула Нино. — Ты правда любишь Карину? Но Юра сказал, что она шантажирует тебя точно так же, как и его жена!
Сестру пробирала крупная дрожь, слова прерывались на всхлипы, зубы стучали, а в глазах полыхала паника.
— Это моя жизнь. Моя семья. И моя жена… А то, как сильно я люблю, не касается ни тебя, ни твоего Петрова, ясно? — подхватил Нину, когда она обессиленно стала опадать на пол. — Тебя науськали, как сторожевую собаку, заставили поверить в иллюзию, где весь мир против, а ты и рада стараться.
