— Мне очень страшно, Митя, — призналась она, глядя на него своими невозможными серыми глазами.
— Я знаю, — просто сказал он, прижав ее голову к своему плечу и укачивая, как маленькую.
— А мы Максиму расскажем? — спросила она, и Дмитрий понял, что она уже смирилась с неизбежным, приняв его как данность. На минуту он испугался той ответственности, которую взваливал на себя, и помотал головой, отгоняя не вовремя появившийся страх.
— Нет, любимая. — Он впервые произнес это слово, и она замерла, испуганной птичкой спрятавшись на его широкой груди.
— Мы не будем его тревожить. Он должен вести себя естественно, чтобы ни Гоголин, ни убийца ничего не заподозрили.
— Митя, я все время думаю о том, что, скорее всего, этот нелюдь — мой брат. Как же так распорядилась природа, что уже во второй раз Широковы наносят вред моей семье? И если в прошлый раз мама была вынуждена грудью встать на защиту меня, брошенной отцом еще до рождения, то теперь я вынуждена грудью вставать на защиту своего сына от сына моего собственного биологического отца.
Митя, это же чудовищно!
— В жизни много чудовищного, — ответил он, поглаживая ее по чудным волосам. — Но мы это обязательно поправим, Леля.
— Остается только надеяться, что мы не сделаем еще хуже, — тихо ответила она и, не выдержав, все-таки заплакала.
Разговор с Гоголиным оказался неожиданно легким. Совершенно зря по дороге в лицей Лелька нервничала и тщательно выстраивала фразы для начала беседы. К ее «явке с повинной» директор отнесся вполне благосклонно, ничуть не удивился, что она признает свою неправоту, принял извинения за резкий разговор на вокзале и сразу согласился заниматься с Максимом.
— Я рад, уважаемая Любовь Павловна, что вы вовремя одумались, — отеческим, чуть напыщенным тоном произнес он в ответ на ее смущенную тираду. — Максима действительно ждет большое будущее, и мне важно знать, что вы это понимаете. Ваш сын — уникальный молодой человек. Очень жаль, что вы воспитывали его без мужского влияния, и я буду рад, если смогу восполнить этот пробел.
На этом месте Лелька еле сдержалась, чтобы не «спеть», однако усилием воли заставила себя проглотить рвущиеся наружу слова. Ничего хорошего о «мужском воспитании» в исполнении Гоголина она не думала, но сейчас говорить об этом явно не следовало.
— С учетом приближающейся международной олимпиады мы будем заниматься два раза в неделю, — не заметив ее внутренних терзаний, продолжил Гоголин и полистал календарь, стоящий у него на столе.
