Следующее, что я ощутила, была эта странная боль в щеке и ноге. Каким-то образом я оказалась на полу, а голос Хелен звучал где-то рядом:
– Все хорошо. Лежи спокойно, Софи. С тобой всё в порядке. Я успела подхватить тебя, когда ты стала падать, так что не думаю, что ты что-то себе сломала, но тебе надо поменьше шевелиться, милая. Ты меня понимаешь? Дыши медленно…
Сегодня, 18.15"
"Наконец мы проехали Долиш. Ни волн, ни оползней не случилось. С этой точки зрения всё было хорошо, но нас еще ждали многие мили пути, а от Натана не было никаких известий.
Я взяла телефон Марка (мой был абсолютно бесполезен), чтобы написать Хелен, но сигнал был очень неустойчивым, так что она мне тоже не ответила. Хотя и говорила что-то о том, что собирается сегодня в Труро[45], и я подумала, не сможет ли она доехать до больницы – на тот случай, если ей удастся попасть туда быстрее Натана… и нас. Бену это понравилось бы.
Бен…
У меня перед глазами неотступно стояла картина, как он приходит в себя, одинокий и испуганный, и зовет меня.
Не помнящий себя от морфина, или что там еще они дают детям после операции.
Я спросила медсестру, сможет ли та организовать телефонный разговор со мной, как только один из мальчиков придет в себя, но она сказала, что это может сбить ребенка с толку. А я, в свою очередь, прочитала между строк: они не хотят, чтобы я говорила по телефону с Тео, до тех пор, пока они не будут иметь результатов операции его матери.
Что за треклятая путаница…
В голове у меня всё время вертелись мысли о статье, которую я когда-то прочитала в воскресном приложении, – она была написана матерью, проведшей три ночи в палате интенсивной терапии возле своего ребенка.
Женщина не знала, выживет ли он, поэтому просто сидела, прислушиваясь к гулу и попискиванию приборов и наблюдая за цифрами, которые показывали уровень насыщения крови кислородом и сердечный ритм. Она писала, что боялась заснуть или даже выйти в туалет, потому что худшее могло произойти как раз в тот момент, когда ее не будет. И закончила тем, что, хотя ее ребенок и поправился, сама она от этого так никогда и не отошла.
Я очень хорошо помню, как подумала, прочитав эту статью, что на свете не может быть ничего страшнее, чем сидеть возле кровати своего ребенка, смотреть, как тот страдает, и не иметь возможности ему помочь. Но сейчас я, конечно, поняла, что есть вещи и пострашнее.
А именно – не иметь возможности сесть рядом с кроватью своего ребенка, когда тот страдает.
Возможно, это моя плата за всё.
