Мужик вырубился и лёг на стол лицом вниз, через двадцать минут пришёл в себя.
— А? — вскочил он, оглядываясь по сторонам.
— Вы уснули, — улыбнулся я. — Видимо, тяжёлый день.
— Если бы… — протёр глаза Краснобогатько. — Сложные годы. Вот документы, — достал из портфеля смятые бумаги. — Нужно их подписать, чтобы я смог представлять вас в суде. Также я принесу вам временную клятву, на тот период, пока идёт процесс.
— Благодарю, — кивнул в ответ. — Но я, пожалуй, сам.
— Но!.. — тут же попытался возразить адвокат.
— Всё в порядке, — остановил его поднятой рукой. — Как видите, с моими… юристами случается всякое. Уверен, что вас заставили взять моё дело, поэтому упрощу жизнь вам и себе. Я сам буду защищать свои интересы в суде.
Мужик облегчённо выдохнул. На его лице отразилась неприкрытая радость.
— Как скажете, граф, — поднялся он, собирая бумаги. — Желаю вам удачи!
Краснобогатько постучал в дверь, и её открыли почти мгновенно. Через пару секунд я остался один.
Значит, даже нормального адвоката прислали? Неплохо! Хотели, чтобы я согласился на сделку, отдал всё в обмен на жизнь.
Думают, что испугаюсь и сдамся?
Пальцы постучали по матрасу. Я поднялся и подошёл к столу. Из пространственного кольца достал лист с гербом Амбиверы. Бумага была особенная — плотная, с едва заметным перламутровым отливом. Аккуратно разложил её на столе, расправил углы. В папке Сюсюкина нашёл карандаш.
Кинжал из пространственного кольца скользнул в руку — лезвие холодное, острое. Полоснул себе ладонь быстрым движением, а перед этим снял защиту своей кожи.
Боль резанула, но терпимо. Кровь выступила тёмно-красными каплями. Я собрал небольшую лужицу в ладони, ткнул грифель в красную жидкость. Карандаш пропитался кровью, оставлял на бумаге следы тёмными, почти чёрными буквами. И я начал писать медленно, выводя каждый символ с особой тщательностью.
Слова ложились на бумагу тяжело. Каждая буква требовала усилий, словно я выцарапывал их на камне. Кровь густела, приходилось снова макать грифель.
Когда закончил, пробежался взглядом по тексту.
Вроде всё. Бумага тут же засветилась — сначала тускло, потом ярче. Буквы, написанные кровью, вспыхнули золотым огнём. Лист задрожал в воздухе, поднялся на несколько сантиметров над столом, потом вспыхнул. Яркая вспышка на долю секунды ослепила меня. Когда зрение вернулось, от письма остался лишь пепел — серая пыль осыпалась на столешницу.
Я убрал остатки крови с руки рукавом, промыл стол водой из кувшина, вытер насухо.