Вдруг вспоминаю, что Рыжая всегда имеет при себе фляжку и говорю:
— Надо бы выпить по этому поводу. Не каждый день Лэри готовится совершить такой ответственный шаг.
— Он вовсе не сегодня это решил, — сопротивляется Рыжая, но я смотрю на нее с укором:
— Ты что, жадничаешь?"
"Мне оскорбленно вручается фляжка. Я отливаю из нее в чашку из-под кофе. Как я и подозревал, это «Погибель», лично мною изобретенный экстракт для поднятия тонуса. Конечно, вряд ли я что-то почувствую, употребив такую порцию, как та, что мне удалось урвать, но лучше маленькое что-то, чем вообще ничего.
Я поднимаю чашку и, к собственному удивлению, говорю срывающимся от переживаний голосом:
— Друзья! Время, наш главный и основной враг, беспощадно. Годы летят и берут свое. Старики старятся, дети растут. Дракончики покидают материнскую скорлупу и устремляют туманные взоры в небеса! Недалекие Логи вступают в брак, не думая о последствиях! Милые мальчики превращаются в брюзгливых и злопамятных юношей со склонностью к стукачеству! Собственные отражения плюют на наши седины!
— Ух ты, — изумляется Рыжая, — а ведь он еще даже не отхлебнул.
Рука Лорда ложится на мое плечо, а его костыль со звоном стукает о Мустанговы гирьки для утяжеления.
— Это он от моего кофе. Воровские натуры всегда пьянеют, поимев чужое.
— Ну, не до такой же степени!
— Дряхлые кости ломит от близости могилы, — не успокаиваюсь я. — Гордые прежде мужи позволяют всякой мелюзге безнаказанно топтать свое самолюбие. От всего этого больно и страшно, друзья мои! Как и от сознания собственного неучастия во всех этих процессах… «Но лишь один Шакал не растет, и не женится он никогда! Проводит друзей, одного за другим, и тихо уйдет в никуда!»
Меня похлопывают с трех сторон, Рыжая баюкает мою зареванную голову, приговаривая:
— Ну, Табаки, ну что ты так, не плачь!
Лорд говорит:
— Да не утешайте вы его, а то он никогда не успокоится.
А за соседним столом Викинг вырывает у Гибрида бритву, на что Гибрид кричит сквозь слезы:
— Нет, нет! Пустите меня! Он прав во всем.
Во всем!..
Одним словом, кавардак еще тот, но мое время застыло и сжалось в комочек. В хитрый и коварный комок, который, пока одна моя часть изображает скорбь, незаметно осязает сквозь тонкую ткань майки два теплых бугорка, так пугающе близко расположившихся. Твердых и одновременно мягких. И если скорбящий человек судорожно вздыхает, всхлипывая, никто ведь не подумает, что он изо всех сил во что-то внюхивается.
