— Чего они хотят? — спрашиваю я его. — Кто они такие?
— Пустые шкуры, — отвечает он деловито, разматывая веревку с абордажным крюком. — Ищут того, кто, как им кажется, их заполнит.
— Я ничего не понял! — кричу я ему, но он уже на крыльце, яростно обсуждает что-то с Рыжим и не слышит меня.
СЛЕПОЙ
— В мирозданье есть три царства, — ответил старец. — Это царство без наваждений, царство наваждений и царство истины.
Дун Юэ. Новые приключения царя обезьянСлепой пересекает двор, втянувший за день солнечный жар.
Асфальт приятно греет ступни, щетинка газонной травы покалывает. Под дубом трава густеет и становится мягче. Он останавливается перед деревом, дает рукам войти в него, и на ладонях остаются ребристые отпечатки коры. Поднимается медленно, хотя мог бы взлететь как кошка, но это не его дерево, сегодня он гость на нем. Коридор направо от входа без дверей, там когда-то висели качели, которые Слон оборвал с криком «я лечу!», налево — узкий проход для мелких и худых, эта ветка прохладнее остальных, хранящих следы подъемов и спусков, и подниматься по ней приятнее.
Слепой поднимается, насвистывая, чтобы предупредить о себе.
Горбач говорит: «Привет», — и шелестит веткой. В приветствии не слышно радости, но Слепой другого и не ждал, Горбач залез сюда, мечтая уединиться, а не для того, чтобы принимать гостей. Зато карканье Нанетты, продирающейся к нему сквозь листву выражает восторг. Крылья смазывают по щеке, на плече образуется желе из помета.
Она стала тяжелее, и пахнет от нее полноценной взрослой вороной, то есть не очень приятно. Пока они с Нанеттой гладят друг друга, Горбач спрашивает, что Слепому понадобилось на дереве.
— Да, в общем-то, ничего. — говорит Слепой. — Сыграешь для меня?
Горбач молчит.
Нанетта отлетает и таранит крону, распевая во все горло, пляшет у них над головами, шумит за троих, делая вид, что ее очень много. Слепой вытирает майку, ладонь становится липкой.
— Зачем? — спрашивает Горбач.
Голос его другой, не тот, что в спальне, уверенный голос, хотя и тихий.
Слепой делает шаг вперед — лицо, как бумажная маска, на ладонях извивы дерева и птичий помет, говорит:
— Просто так, — и садится в чашевидную развилку, единственное место здесь, где можно сидеть с удобствами. Он выбирал это место всегда, предпочитая его другим, сидящего здесь не видно ни снизу, ни из окон, это самое сердце дерева.
Горбач утомлен своим отшельничеством.
