Тут главное было смотреть, не слушая. Потому что они пели и играли на гитарах, пекли картошку и все такое, но это только отвлекало, вся эта романтичная чушь, когда куча народу хочет доказать самим себе, что классно проводит время. А я просто ужасно любила смотреть на огонь. Один раз кто-то выхватил из костра ветку и написал ее тлеющим концом что-то на стене. Меня это просто ослепило. Слово, которое осыпалось огнем. Горящие буквы… Божьи письмена. На следующий день от них остались только черные буквы обыкновенного ругательства и полоса сажи, но все равно это было чудом, и я это видела…
Она бросает в огонь развесистый сегмент засохшего куста.
В воздух взлетают искры, блестками отразившись в вытаращенных глазках Толстого.
— И еще я приходила сюда реветь, — заканчивает Рыжая. — Раз в неделю, как по расписанию.
— Я тоже, — признаюсь я. — Пока не узнал, что каждый второй в Доме ходит сюда за этим же самым.
Она улыбается. Улыбка меняет ее, делая другим человеком.
Непривычным сейчас, но таким, с которым ты вроде бы знаком очень и очень давно.
— Ага, — говорит она. — Вечно наткнешься то на одного, то на другого, закроешь глаза и делаешь вид, что этого не было. Самое, черт его дери, уединенное место в Доме!
— В Доме нет уединенных мест.
— Тогда уж точно не было."
"Она лезет в рюкзак, достает сверток с бутербродами — «кстати, а у меня тут…» — и замирает, глядя на Толстого. Он подполз ближе к огню, таращится на него, в неуклюжей ласте зажата щепка.
Приноравливается бросить ее в огонь — трудное дело, требующее всех его сил и внимания. Мы смотрим, как он, не переставая покачиваться, вытягивает одновременно руку и губы и осторожно кидает щепку. И тут же испуганно отшатывается, словно от крохотной щепочки костер может вспыхнуть до небес. Ничего не вспыхивает. Толстый косится на меня, потом на Рыжую и опять заводит свою монотонную гуделку, выражая радость и удовлетворение происходящим.
Ветер дует в мою сторону. Зажмурившись, перекатываюсь ближе к Толстому. Сажусь на край куртки, обнимаю граблей его покатые плечи, и мы вместе следим за тем, как костер затухает. Рыжая пристраивается с другого бока Толстого.
— Не дам я ему бутерброд, — говорит она, и я соглашаюсь, что, конечно, не стоит давать Толстому никаких бутербродов. Для него сейчас существует только костер.
