Однако это не отменяет того факта, что сейчас я испытываю странную тупую боль в области груди.
Мне бы очень хотелось ей понравиться, но в глазах тот огонек интереса, увы, потушен. Богдан не выпускает мою ладошку из своей теплой руки, понижая градус паники поглаживающими движениями по костяшкам, но в душе давно леденеет легкая паника.
Мы разговариваем и выпиваем сок за здоровье больного, который завтра уже таковым считаться не будет, и я, мягко отодвинув уже пустую тарелку из-под торта, встаю и тихим голосом шепчу:
— Я позже на перевязку зайду, Богдаш, — провожу ладонью по руке, но парень не дает мне просто уйти.
Держит и смотрит не очень радужно.
— Куда это? Мне сейчас надо, я готов вообще-то! — кривляется и морщится, чем вызывает волну смеха. У него чудным образом получается разрядить абсолютно любую напряженную обстановку. Да и вообще все разрядить и уложить на лопатки.
— Да, и это мне пора, — мать Исаева встает, тепло улыбается и машет рукой мне, а Бодю обнимает, целуя при этом в лоб. — Не буду мешать процессу, — на лице тень нечитаемой эмоции, отчего у меня вновь странные мурашки по коже.
Нехорошие такие…
Мы прощаемся довольно тепло, меня напоследок обнимают, одаривая смущенной улыбкой. Но смущаться все же следует мне, потому что такая реакция слишком однозначна, чтобы трактовать ее как-то иначе.
Когда в палате остаемся только я и Богдан, Исаев моментально сгребает меня в кучу и начинает наглым образом целовать, пуская в рот проворный язык. Кровь воспламеняется, обдавая огнем каждую клеточку тела, вырывая искрящие нервы наружу.
Они пульсируют и лишают способности мыслить здраво, хотя вообще я планировала другое, как только мы останемся наедине.
Как можно думать, если тебя сдувает смерчем? Охнуть не успеваю. Только чувствую эти наглые касания, лишающие способности сопротивляться. Губы вытворяют со мной такое, что я вообще теперь не уверена, что мы до этого целовались.
Что это было такое? Мм? Господи, ну что за человек? Специально мне амнезию устраивает! По телу скользит предательская дрожь, и я рвано глотаю воздух, едва ли продирающийся сквозь приоткрытый губы, когда их на мгновение отпускает Бодя.
Смотрим друг другу в глаза мгновения прежде, чем он снова набрасывается на меня, сжимая ладонями ягодицы. Ерзаю и сопротивляюсь сразу всеми конечностями, пока в мозгах рождается просветление. Фух.
— Стой! — упираюсь ладошкой в кипяток на коже у парня, отчего моя ладонь буквально обжигается. Он всегда такой горячий, как солнышко.
