Неужели ты действительно полагаешь, что это желание друга? Да я едва сдерживаюсь, чтобы не зацеловать тебя! Брина, я счастлив, что мы были и будем друзьями, но теперь мне нужно больше! Хочу быть твоим возлюбленным, защитником, опорой и, конечно, другом, а всего этого не добиться, пока мы не поженимся.
– Ты убиваешь меня, – прошептала она.
Он повернул ее лицом к себе.
– Взгляни на меня! Разве я похож на человека, который не знает, чего хочет? А если откажешь на этот раз, я свяжу тебя, увезу в горы и стану жить с тобой в грехе.
После появления девяти или десяти ребятишек ты еще раз подтвердишь, что я не люблю тебя как полагается?
– Я хотела сказать, что дышать не могу…
– Ох, – испугался было Дункан, но, заметив лукавые искорки в фиалковых глазах, рассмеялся и снова обнял Сабрину. – Ты мне веришь?
Он не нуждался в подтверждении, хотя она кивнула:
– Мужчина должен очень сильно любить женщину, если хочет столько детей от нее!
– Ты даже не представляешь, как сильно! Даже сердце болит!
Сабрина сжала лицо любимого в ладонях, подалась вперед и коснулась губами его губ.
– Ничего подобного! Сердце болит, только когда не с кем разделить любовь. А нас двое, Дункан.
– В таком случае ты поймешь, что больше я не могу с этим бороться.
«Это» оказалось поцелуями, отнюдь не легкими, нежными, ласковыми. Нет, в них горело настоящее безумие. Он жадно завладел ее устами, безмолвно изливая поцелуями накопившуюся тоску, безнадежность, мучительную потребность в ней, Сабрине. Между ними словно молния сверкнула.
Страсть запылала лесным пожаром, но на этот раз на волю рвались радость и облегчение. Они вместе! Наконец-то вместе!
Сабрине хотелось смеяться, но Дункан не отрывался от нее, хотя, должно быть, испытывал то же самое, потому что улыбался, даже припадая к ее губам.
Все еще целуясь, они опустились на колени перед камином. До кровати нужно было еще дойти, однако даже несколько шагов казались им непреодолимым расстоянием. Подойдет и каминный коврик. Даже раздеваясь, они не размыкали губ.
Неудивительно, что пуговицы разлетелись по всей комнате, как, впрочем, и одежда.
Тепло огня, жар их обнаженных тел, мягкий мех коврика, чувственно ласкавший кожу, – все призывало к немедленному соитию, но Дункан не торопился. В тот первый раз он овладел ею в полной темноте. Теперь света было достаточно, и ему хотелось усладить свой взор, поклоняться Сабрине, исследовать всю ее, руками и губами, ведь она была единственной женщиной, которую он любил.
