Ей было страшно, конечно, было! Но Саньку не отпускало ощущение нереальности — фильм Кустурицы какой-то! Они ехали в давящем молчании — ни одного звука не издавали лихие хлопцы, не переговаривались, не обменивались мнениями или хотя бы междометиями, даже приемник в машине не включили! Их с Иваном не связали по рукам и ногам и даже не завязали глаза, чтобы они не увидели, куда их везут, из чего напрашивались выводы, те самые.
В какой-то момент Иван «очнулся», сделал попытку что-то сказать, дернуться все в том же молчании.
Не нарушая общей нереальности картины, сидевший рядом с ними бычара дважды одарил Ивана быстрыми короткими ударами в челюсть и под дых. Иван затих и навалился на Сашку всей тяжестью, она приняла этот груз и не могла отвести взгляда от падающих на ее шелковые брюки капель крови из разбитого лица Гурова."
"Сашка стала копошиться в сумке, извлекая из ее недр бумажные платки, бычара проследил за ее действиями, но промолчал. Она постаралась остановить поток крови, но голова Ивана была опущена, и Сашка никак не могла понять, откуда течет-то, и тыкала наугад, размазывая кровавые ручейки.
Платки сразу же промокали, окрашиваясь в алое, набухая, а кровь продолжала течь, сочась через ее пальцы.
Выехали на МКАД, где-то свернули с кольца, удаляясь от Москвы.
Она не увидела, где случился поворот, занятая алыми ручьями, а когда отвлеклась от бесполезного врачевания и посмотрела в окно, то не смогла понять, где они едут, и, бросив безнадежные попытки сориентироваться, вернулась к своему малоэффективному занятию.
Остановились. Приехали.
Дом. Хороший, добротный, с большим участком. Не «новорусские» палаты, но и не избушка-развалюшка.
Как только машина остановилась, заехав в гараж через распахнутые ворота, три дверцы открылись одновременно, и парни, проворно выскочив наружу, стали выволакивать Сашку с Иваном из машины.
Без слов и переговоров, молча — сюр продолжался!
Через гараж, по ступенькам вниз, их провели в хозяйственную подвальную комнату.
Провели, собственно, Сашку, Ивана тащили, и его ноги волочились, глухо стукаясь о ступеньки, сдиравшие бетонной шершавой поверхностью дорогую нежную кожу с его летних туфель. Санька почему-то обратила внимание именно на это и даже пожалела гуровскую обувь — расстроится ведь, туфли классные!
«Если живой останется!» — прояснила для себя она ситуацию.