Давид подскочил с кресла… разъяренный.
Правда медленно доходила до него. Реалии жизни, с которыми он был не согласен.
— Таков был уговор с Эмином. Мы заключили сделку. Эмин договорился с Паниной. Я не числилась ни как клиент, ни как пациент, чтобы ни у кого не было проблем.
Я сжалась от грохота.
Давид опрокинул столик — единственную преграду между ним и мной.
Его глаза были темны как безлунная ночь, а челюсти крепко сжаты.
— Значит, — Давид недобро прищурился, — когда ты уходила с ней, ты фактически прощалась со мной?
— Я приняла такое решение еще тогда, когда согласилась рожать и думала, что ты мертв.
— Почему? — процедил сквозь зубы, — почему ты решила сдохнуть, выбрав еще не родившихся детей? Каковы шансы, что они бы родились? Выжили?
— Но они выжили.
Я замолчала.
Давид подошел близко и сжал пальцами мой подбородок. Больно. Давид редко бывал нежным — только в постели, когда овладевал мною. В остальное время я боялась его.
— Они могли умереть. Внутри тебя или после родов. Или через год.
В таких случаях выбирают женщину. Даже я, блд, выбрал тебя. Ты понимаешь это, сука?
Свой вопрос он проорал. В ярости.
В безысходности.
В отчаянии.
Больше, чем моя отключка после родов, его добило мое нежелание жить. Я так сама решила.
— Их было двое, а я одна.
— Что это значит?
Я опустила взгляд, когда Давид позволил. Но руки с моего лица он не убрал — держал, трогал, не отпускал.
— Шансов выжить у них было больше, чем у меня в процессе родов.
— Откуда, блд, ты знала это? Я поседел.
Поседел, ты это видишь? Смотри сюда.
Я было отвернулась, только он не позволил. Вернул в исходное положение и заставил смотреть на висок, который, и правда отсвечивал блестяще-серым.
— Это за одну проклятую ночь, когда тебя буквально вытащили с того света. Поэтому Панина мертва. А ты жива, — процедил тихо.
— Убивать — твой конек.
Я прикусила язык. Острый, смертельный.
Давид был на грани, его подбородок стал почти квадратным. Если бы я не знала, что Давид не бьет женщин, я бы непременно этого ждала.
Доменико бил… я помнила, как это больно.
— Спасибо, — выдавила тихо, — спасибо, Давид."
"— Мне не надо спасибо. Я хочу знать, кто позволил тебе выбирать жизнь детей, а не свою?
— Порок.
Давид не понял. Перехватил меня за волосы — мягко, не больно, и заставил смотреть на него.
Я повторила:
— Я благодарна тебе за спасение, только все это бессмысленно. У меня порок сердца, Давид. Я узнала об этом спустя три года после смерти родителей.
