Она приложила руку к глазам, пытаясь заслониться от яркого света, струящегося, кажется, прямо к ней в мозг.
— Задерни занавески, — взмолилась она. — Не переношу света! — Даже этих кратких фраз было достаточно, чтобы вызвать тошноту. Застонав, она натянула подушку на голову и отчаянно всхлипнула.
По шороху ткани и вновь воцарившейся темноте она поняла, что Эдмунд выполнил ее просьбу.
— Прости, — сказал он и подошел к кровати. — Терпеть не могу запах комнаты больного, ты же знаешь.
Услышав поскрипывание, она поняла, что он сел на стул.
— Слишком часто я в детстве сидел взаперти, — добавил он. — Кроме того, мне известна твоя любовь к свежему воздуху. Вот я и подумал…
Джорджиана почувствовала, что он тянет подушку вверх. Должно быть, хочет увидеть ее лицо. Будь у нее силы, вырвала бы злосчастную подушку из его пытливых пальцев и поколотила бы его ею."
"— Вообще-то, нет, не думаю, — остановил он сам себя. В голосе его звучало беспокойство. — Что с тобой, Джорджи? Тебя лихорадит? — Он просунул руку под подушку и пощупал ей лоб.
Его сильные, но нежные пальцы оказали успокаивающее воздействие. — Горло першит? Поэтому ты не кричишь на меня, чтобы убрался из твоей спальни?
Она покачала головой. И поморщилась.
— Голова болит, не могу говорить, — пожаловалась она.
— И не переносишь света. — Он помолчал. — Будь ты мужчиной, я бы сказал, что у тебя похмелье.
Будь она мужчиной, горько подумала Джорджи, ничего подобного с ней бы не происходило.
Не вставая со стула, Эдмунд подался вперед, так что их лица почти соприкоснулись.
— Не следует тебе здесь находиться, — прошептала она, поскольку, раз он так близко, ей не нужно повышать голос, вызывая новую волну боли в голове.
— Разумеется, следует, — пробормотал он. — Ты больна. А когда мне случалось болеть, ты всегда пробиралась ко мне в спальню, чтобы приободрить. И никогда не боялась заразиться от меня.
— Но тогда мы были детьми, и все это не имело значения. Теперь же… это неподобающе.
Он протянул руку и погладил Джорджи по волосам.
Она вздрогнула, не в силах сдержаться.
Эта ласка оказалась такой неожиданной и, более того, желанной, что Джорджи опасалась выдать себя, если немедленно не отстранится.
Эдмунд убрал руку.
— Прости, — произнес он. — Не хотел поставить тебя в неловкое положение.
— Еще более неловкое, ты имеешь в виду. У меня в спальне мужчина!
— Если бы ты в самом деле испытывала недовольство этим обстоятельством, давно потребовала бы, чтобы я ушел. Или закричала бы, зовя на помощь.
