Да и не нужно больше лгать! Искренность — это достоинство. Посмотри на меня, — уже требовательно просит он.
— Я просто не могу есть, когда на меня так пристально смотрят, — говорю правду, как он того и требует.
— Ты просто очень сексуально ешь и губки облизываешь, — выдает Адамади, а я краснею. — Прекрати смущаться. Ты прекрасна. Мне нравится на тебя смотреть. День должен начинаться с прекрасного, — произносит он, а я замираю. — И краснеешь ты тоже красиво. — Я улыбаюсь, становится легче и немного отпускает.
Он впервые говорит мне что-то подобное. Прячу улыбку, но губы предательски растягиваются сами. — Можешь спокойно кушать, я удалюсь, — он поднимается, останавливается позади меня, наклоняется и глубоко вдыхает запах моих волос, и это тоже стало какой-то его традицией. — Хорошего дня.
— Можно я навещу маму? Ей вчера сделали операцию, — тихо объясняю.
— Конечно, — просто отвечает он. — Только вместе с Артемом.
— Да, я помню, — киваю, и Константин удаляется.
Наверное, нужно отпускать себя и расслабляться.
Принимать все, что он делает легче. Адамади прав: если все принимать как должное, то это не больно, и я сейчас не только про секс. Мне еще долго здесь жить…
Прохожу а клинику с замиранием сердца. Я еще не знаю, как прошла операция, но надеюсь, что все хорошо, поскольку мне бы уже сообщили. Здороваюсь с девушкой, которая сидит на входе в отделение, улыбаюсь, а вот медсестра смотрит на меня, бегая глазами.
— Я к Уманской. Или к ней еще нельзя?
— Ммм, — мнется девушка.
— Я не знаю, поговорите с хирургом, — предлагает она, указывая на кабинет.
— Хорошо, — киваю, а у самой сердце сбивается с ритма.
Стучу в кабинет хирурга и обтираю потные ладошки о брюки. Так, наверное, и должно быть — сначала нужно поговорить с доктором, узнать, как все прошло. Но по телу растекается дурное ощущение тревоги, и внутри что-то сжимается,
— Войдите! — отзывается доктор.
«Боже, боже, боже», — повторяю про себя и вхожу в просторный светлый кабинет. За столом сидит мужчина лет сорока пяти и что-то печатает, глядя в монитор.
— Садитесь, — он указывает на кресло. — Вы дочь Уманской?
— Да, я хотела бы узнать, как прошла операция, — спрашиваю и сжимаю ручку сумки, повторяя про себя, что все хорошо.
— Она сейчас в коме, — так спокойно произносит он, продолжая печатать, а у меня земля уходит из- под ног.
— Что?! — вскрикиваю и зажимаю рот рукой. В глазах темнеет, кажется, еще немного и потеряю сознание. Я мало понимаю в медицине.
