Не нужен ему ребенок? Не рассчитывал он на такую обузу? Так зачем держать меня в этой золотой клетке? Но объяснений я тоже не достойна. Сама виновата, нужно было быть серьезнее, а не летать на крыльях любви. Дура.
— Я к маме хочу, отвези меня, — прошу его и встаю с дивана. Натягиваю на себя пальто, шарф, шапку и выхожу из квартиры…
Поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь возле родной квартиры. Можно было собраться с силами, прийти в себя, придумать очередную ложь и лишь потом идти к маме. Но я не хочу. Не хочу больше лжи.
Хочу к мамочке. Набираю в легкие больше кислорода и нажимаю на звонок. Сжимаю шарф, комкая в руках, и дышу глубже, слыша ее шаги в коридоре. Щелчок замка, дверь распахивается, а я стараюсь улыбнуться и сдержать слезы.
— Мамочка, — произношу на выдохе и стою, как неродная, дожидаясь приглашения.
— Сонечка, — улыбается в ответ мама и широко распахивает двери. Делаю пару шагов, вдыхаю запах родного дома, и глаза жгут подступающие слезы. Отворачиваюсь, снимаю пальто, шапку, шарф, оставаясь в теплом костюме.
Быстро моргаю, разворачиваюсь и кидаюсь к маме на шею. Обнимаю крепко, стараясь не выпускать наружу проклятые слезы. — Сонечка, ты чего не предупредила, что приедешь, я бы блинчиков твоих любимых напекла. А где твои вещи?
— Мам, сделай чаю с травами. А варенье осталось?
— Вишневое? Конечно, для тебя берегу. Что-то случилось? — отстраняет меня от себя и заглядывает в глаза.
— Случилось, — киваю. — Но все хорошо, — добавляю, чтобы она не волновалась. — Сделай чаю, я так не умею, как ты.
Я все расскажу…
Мама кивает и идет на кухню. А я прохожусь по комнатам, осматривая все; кажется, меня здесь тысячу лет не было. Захожу в свою комнату, тут все по-прежнему: книжки, мягкие игрушки, моя одежда в шкафах. Духи дешёвые на тумбе, косметика, безделушки, браслетики, сережки, бижутерия. Теперь у меня есть много дорогих украшений, только они не радуют; холодные камни и металл, хоть и дорогие. На мне только подвеска в виде шарика с камушками, подаренная Константином на Новый год.
Выглядываю в окно и смотрю на машину, возле которой стоит Артем и разговаривает по телефону. Он теперь надолго со мной. Интересно, когда Адамади надоест вот эта опека, он отпустит меня окончательно?
Задвигаю шторы и иду к маме. Сажусь за стол, поправляю клеенчатую скатерть с вишенками, подпираю подбородок и смотрю, как мама суетится, наливает варенье в вазочку, доставая печенье. Так хорошо видеть ее здоровую, бодрую, суетящуюся на кухне. Это все того стоило.
