— Я не хочу об этом говорить.
— У меня есть основания полагать, что я попал в такое же положение, как и ваш сын тогда, и я…
— Пригласи его в дом! — крикнул откуда-то изнутри женский голос.
Старик опустил глаза, грустно вздохнул, безропотно посторонился и отошел от двери.
Я толкнул деревянную створку, которая жалобно скрипнула, и вошел.
Обстановка была простая и старенькая, воздух застоявшийся, но чувствовалось, что содержат дом хорошо.
— Я не могу встать, чтобы поздороваться с вами: у меня больные ноги, — сказала из глубины кресла старушка с забранными в узел волосами.
— О, что вы, я очень благодарен, что вы меня приняли, — отозвался я, повинуясь ее жесту и садясь на обитый репсом стул.
Я услышал, как заскрипели деревянные ступени: это удалялся ее муж.
— В настоящее время мне угрожает один человек, психиатр Игорь Дубровский. Если моя информация точна, вы подавали на него жалобу, когда…
— Когда мой сын покончил с собой…
— Этого человека оправдали за отсутствием доказательств.
Не могли бы вы рассказать мне все, что вам о нем известно?
— Это было тридцать лет тому назад… — сказала она задумчиво.
— Расскажите, пожалуйста, все, что помните, чтобы я мог попробовать… как-то себя защитить.
— Вы знаете… после процесса я виделась с ним всего один раз…
— Но ведь это он применял к вашему сыну терапию…
— Да, в особенности он. Он нам об этом говорил, когда мы с мужем доверили ему лечение Франсуа. Сказать по правде, я не помню, что он тогда говорил…
— Как понять «в особенности»?
— Франсуа лечили два врача.
— У вашего сына было два психиатра?
— Да. Доктор Дубровский и еще один, в больнице.
Я задумался.
— Не хотите ли кофе? Мой муж приготовит, — мягко предложила она.
— Нет, большое спасибо. Скажите, а что ваш сын рассказывал об Игоре Дубровском?
— О, месье, мне он ничего не говорил. Знаете, он был не особенно разговорчив. Он имел обыкновение все таить в себе.
Она немного отдышалась и прибавила:
— Но несомненно, это его очень тяготило.
— Но если вашим сыном занимались два врача, почему вы подали жалобу именно на Дубровского?
— Видите ли, месье, есть вещи, которые превышают наше понимание. Мы ими и не интересовались, сознавая, что сына уже не вернешь. Он был нашим единственным сыном… Мир обрушился, и земля ушла у нас из-под ног, когда он умер. Все остальное уже не имело значения. Мы подали жалобу не из мести, а потому, что нас об этом попросили. Бороться с судьбой бесполезно.
