Увез девку в больницу и смылся.
— Две недели? — вырвалось у Макса. — Зимой?
Он уже пожалел, что показал свою осведомленность, но услышанное ошеломило не хуже копыта по темечку. Юлька попала в больницу, вот что сказали охране, про похищение— ни слова. В больницу, значит… Интересное кино получается: девушка лежит в больнице, мать уезжает в Москву, а Рогожский просто сваливает из дома, оставляя охранников и прислугу валять дурака. Вишняков кивнул, не заметив, как изменилось лицо Макса, отбросил окурок и теперь просто стоял, подставив лицо солнцу.
Загорал, пользуясь случаем, а Макс в темпе соображал, что бы все это могло значить. Две недели, зимой: все сходится, именно зимой Юльку две недели держали в подвале. Больница, значит. Это что же получается…
— В психушке она лежала, — не открывая глаз, уверенно сказал Вишняков.
— С чего ты взял? — опешил Макс.
— Телефонами кидалась, на мать орала, истерила постоянно, от людей шарахалась, — загибал пальцы охранник, — в психушке ей самое место.
Туда-то ее Рогожский и увез, я сам видел утром, как Юлька в его машине спала. Вколол ей, поди, успокоительного, чтобы не дергалась, и отвез. Отдохнули мы тогда… — мечтательно протянул он и тут же, без перехода, загрустил: — И сам привез через две недели, дня три тихо было, потом снова началось. А потом нас уволили…
У Вишнякова зазвонил мобильник, охранник глянул на экран, опомнился и принялся торопливо распихивать пачки сигарет по карманам.
— Все, прости, братан, некогда, на работе я, — пробормотал он, — ты мне лучше позвони, я завтра сменюсь, тогда и поболтаем. У Игорька телефон возьми, он знает."
"Макс сказал, что так и сделает, распрощался и пошел к парковке, где оставил «Мазду». Шел медленно, смотрел под ноги и по сторонам, уступал дорогу прохожим, перешел улицу на зеленый свет. Чего там звонить, болтать — и так все понятно, сказанного хватит с лихвой.
Охрана ничего не знала про похищение, для них Юлька была в больнице, а потом всех уволили к чертям, набрали новых. «Сам увез, сам привез. Хозяйка в Москве, начальник наш неизвестно где…» Почему же неизвестно, сейчас как раз все понятно, где ошивался Рогожский те две недели! Все понятно, просто и незатейливо, как грабли.
«Суки, — крутилось у Макса в голове одно, — вот суки, прости господи.
