Хотя теперь – кто знает…
– Горничная и кухарка проживают в вашем доме?
– Да.
– Кто-нибудь еще?
– Нет. Прислуга приходит только по будням.
– Могла горничная или кухарка в январе произвести на свет ребенка?
Миссис Вэлдон снисходительно улыбнулась:
– Только не кухарка. Но и горничная тоже не могла. Она живет в моем доме уже без малого два года. Нет, подкидыш, конечно же, не ее сын.
– Ребенка могла родить одна из их родственниц. Сестра, например. Прекрасная возможность избавиться от неугодного племянника. – Вулф снабдил эту реплику выразительным жестом.
– Но это мы установим в два счета. – Он постучал по записке кончиком пальца. – Поговорим теперь об этих проколах. Булавка была английская?
– Нет, не английская. Самая обыкновенная.
– Понятно. – Брови Вулфа взметнулись вверх. – По вашим словам, записка была приколота с внутренней стороны одеяла. Где именно? Возле какой части тела – ног, груди, головы?
– По-моему, ближе к ногам, хотя точно вспомнить не могу. Я уже развернула одеяло, вынула ребенка и лишь потом заметила записку.
Вулф повернул голову в мою сторону:
– Арчи, ты любишь заключать пари на вероятность. Какова вероятность того, что ни одна женщина не стала бы подвергать младенца риску уколоться булавкой?
Соображал я около трех секунд.
– У нас не хватает сведений. Куда именно была воткнута булавка? Во что был одет младенец? Насколько доступна была английская булавка? Я бы оценил шансы как десять против одного, но это вовсе не означает, что вероятность того, что подбросил ребенка мужчина, выше в десять раз.
Я просто рассуждаю вслух. Пари не предлагаю.
– Я тебя об этом и не просил. – Вулф снова уставился на миссис Вэлдон. – Не думаю, что младенец был совсем голенький. Верно?
– О да. На нем было много одежек, даже слишком. Свитер, вельветовые шапочка и комбинезончик, рубашечка, маечка, непромокаемые трусики и подгузник. Ну и пинетки, конечно. Словом, на нем было сто одежек.
– Английские булавки были?
– Конечно, в подгузнике.
– А подгузник был… свежий?
– Нет. Он весь перепачкался.
Должно быть, его давно не меняли. Я сменила его перед приходом врача, но для этой цели мне пришлось воспользоваться наволочкой.
Я посчитал своим долгом вмешаться:
– А вот теперь, коль скоро вы интересовались моим мнением, я готов предложить пари. Ставлю двадцать против одного, что одевала младенца не та женщина, которая приколола бумажку к одеялу.
Вулф оставил мое заявление без комментариев, лишь повернул голову, чтобы посмотреть на настенные часы.
