Они мне нравятся.
— А, всё-таки нравятся! А ощутимой благодарности я не увидел, одни намёки.
Но цветы он поднял бутонами вверх, как и положено, а я его после этого под руку взяла. В знак благодарности. И, как примерная женщина, переспросила:
— Так что там с машиной?
— Просто ракета.
Замечательно. Никогда не мечтала прокатиться на ракете, но Антон казался довольным, и я решила порадоваться вместе с ним. Но что сделать, если я не в восторге от спортивных машин? Вот «Жук» — это другое дело. Это удобно, это практично, и капельку экстравагантно… всё ровно в том соотношении, в котором мне нравится.
Недалеко от крыльца был припаркован тёмно-красный спорткар. Антон довольно разулыбался при виде него, прямо мальчишеское выражение восторга на лице.
— Под цвет твоего платья.
Остановилась перед машиной, пытаясь вникнуть и принять его слова, точнее, в них поверить. В то, что мой мужчина приезжает на машине в цвет моего нового платья, после чего пришла к неутешительному выводу.
— Да, нам надо поговорить.
Антон непонимающе нахмурился, но я, решив не опережать события, полезла в машину, после чего приняла у него цветы.
— Лера, что-то не так?
Я лишь головой качнула, не задумавшись о том, как Антон этот жест воспримет. А он, без сомнения, насторожился. И всю дорогу до его дома, косился на меня. То на меня, то на цветы, которые я разглядывала.
— Ты из-за очкарика? — спросил он, когда мы к дому подъехали. Додумался за полчаса.
— Можно тебя попросить? Не зови его очкариком.
Антон из машины вышел, дверью хлопнул, а сам губы недовольно поджал.
— Понятно, из-за него.
— Нет, Антон, не из-за него. Но очкариками людей называют десятилетние дети. Ты этот возраст давно перерос.
— Лер, ну не лечи меня. Боюсь, если я подберу другое слово, оно тебе ещё меньше понравится.
Я поднялась на крыльцо, дождалась, пока он откроет дверь и тогда уже с облегчением передала ему цветы. Они на самом деле весили тонну.
— Кажется, мы уже говорили об этом.
— О том, что я называю его очкариком, или о том, что ты к нему чувствуешь?
Сказать, что я ничего не чувствую по отношению к Станиславу Витальевичу было бы слишком откровенным притворством, поэтому я промолчала.
И это же молчание было принято многозначительным и недовольным хмыканьем. Я на Антона обернулась.
— А что ты хочешь от меня? Чтобы я по щелчку пальцев забыла о его существовании?
— Нет. Я хочу, чтобы ты обо мне думала. В свете последних событий.
— Антон, я и думаю о тебе.
