Посмотрев на хозяина, бережно разливающего самогон, строго спросил: — Первач?
— А то как же! — широко заулыбался старик, обнажив белесые беззубые десны. — Так по мозгам шибанет, что память потерять можно.
— Вот этого нам не нужно, — серьезно ответил Романцев. — А вот за воскрешение можно и выпить по стаканчику. Ну… с возвращением! — поднял он стакан. Выпил единым махом, крепко зажмурившись. Едва не на ощупь отыскав малосольный огурец, закусил, уничтожая сивушный терпкий привкус.
— И долго нам еще плутать? — спросил Боян, в очередной раз споткнувшись о корягу.
— Так ведь и лоб можно расшибить.
— А для чего ты его бережешь? Для пули, что ли? — услышал он недружелюбный ответ.
В ответ раздался сдержанный смех.
— Думаешь, смешно? — растер бандеровец ушибленное колено.
— Ладно, недолго еще, — заверил старший. — Может, еще с час. Дорога все-таки не близкая. Выйдем скоро на поляну, а там за ней хата будет, вот в ней и поговорим. А чего ты все принюхиваешься? Хочешь узнать по запаху, где мы бродим? А ты чудной, однако.
— Чую, холодом потянуло, как будто бы от реки.
— Верно, так оно и есть. Приходилось бывать в этих местах?
— Я повсюду бывал.
Проплутали еще около часа — то поднимались на косогор, а то вдруг неожиданно спускались к самой болотине; уходили к реке, от которой тянуло свежестью, снова шли полем, — затем затявкала вдали собака, ее лай становился все громче, и вскоре старший произнес:
— Вот и пришли… Открывай дверь.
Бандеровца ввели в хату. Боевито и громко застучали по полу кованые сапоги.
— Снимите с него повязку, — распорядился старший.
Полотенце развязали. Бандеровец, прищурившись на свет керосиновой лампы, с опаской осматривался по сторонам. Свет неприятно резал глаза. В хате сидели четыре человека и с интересом его разглядывали.
— Прямо какое-то представление. И что я тут делаю?
— Садись… Давай рассказывай, — потребовал старший, когда бандеровец сел на табурет.
— Что вы хотите услышать?
Взгляд кряжистого был неприязненный, недоверчивый. Бояну не нравились ни хата, ни находившиеся в ней люди.
Раздражал исходящий от них запах, какой бывает только на одежде людей, длительное время пребывавших в блиндаже, — сырой, прелый и одновременно горьковатый, с привкусом запаха немытого человеческого тела.
— Правду… Для начала ответь, когда ты начал работать на москалей!
— А вы, я вижу, и впрямь сдурели, — проговорил спокойно связник. — Слышали о Куреке?
— И что с того? — едко спросил старший. — При чем здесь Курека? Речь о тебе идет.
