Он встал, огляделся, ничего не понимая. Где он?
Черные прокопченные стены с пятнами сырости, низкий, грязный потолок, земляной пол. Кто-то сопит рядом.
«В камеру, что ли, угодил?» Ощупал себя. Документы, бумажник — на месте. Но почему так темно?
— Кто тут живет? — спросил гулко.
В углу что-то черное заворочалось. Включился свет. Зажглась тусклая лампочка под потолком.
Лохматый немытый мальчишка, щербато улыбаясь, ответил робко:
— Я тут есть. Принесли мы тебя из сквера. Чтоб здесь спал. Зачем на улице? Там холодно.
Обидеть могут…
— Давно я здесь? — схватился за гудевшую голову.
— Совсем маленько. День прошел.
— А ты с кем живешь? — оглядел камору.
— Один я тут. Раньше бабка была. Умерла она зимой. Теперь никого не осталось. Сам живу.
— Мать с отцом куда делись?
— Отец на войне остался. Погиб, — шмыгнул носом пацан и вытер грязной рукой.
— А мать?
— В тюрьме. Давно уже. Я не помню ее. Бабка говорила, что померла она там давно.
— За что же посадили ее?
— На хлебозаводе работала. Булку мне под сиськой пронести хотела.
Охранник нащупал и выдал. Сказали, если всех сопляков станут булками кормить, никому хлеба не хватит. Вот и у меня хлеба нет. Верно, еще кто-то булку украл, — развел руками мальчишка.
— А как же живешь ты?
— Помаленьку. На помойке около дома очистки собираю. Бывает, даже целые картохи нахожу. Хочешь пожрать? Мне вчера повезло. Целую буханку хлеба выкинули. Старик помер. Его хлеб этот. Зачем пропадать. Даже две селедочные головы есть. Я их у собак отнял. Даже помыл.
Садись, поедим, — достал он свое богатство из кастрюли, укрытой старой газетой. Ованес еле продохнул, когда мальчишка вывалил на стол содержимое. Есть сразу расхотелось.
— Как зовут тебя? — спросил Петрович.
— Клим. Бабка Климушкой звала.
— Тут есть поблизости магазин?
— Есть. Но зачем тебе? Опять водку хочешь? — прищурился лукаво.
— Нет. Поесть куплю.
— Зачем? Жратвы полный стол! Ты только глянь! Все свежее! Сам собрал.
— Послушай, давай умойся. И пошли со мной! Возьми сумку почище!
— Да ты что, дядя? Кто на жратву деньги швыряет? Только богатей! А мое пузо все
переварит! И ты! Ведь мужик! Гля, какой стол! Даже помидора есть! Почти целая! Я бабку таким все время кормил! А ты чего кочевряжишься?
— Пошли! — потянул мальчонку.
— Эх, дядя, не жаль тебе себя! Я даже чинари подбираю на улице. Их не отмоешь. Тебе ж, как графью, хоть на блюдо клади! Давно б сам сожрал, если б знал, что откажешься, — говорил пацан, катясь за Петровичем комом лохмотьев.
