И Прошка, измучившись с ним вконец, взвыл не своим голосом:
— Бугор! Забери от меня этого мудака, покуда я ему уши на жопу не пересадил!
Куда только ни ставил Володьку Федор, нигде не потянул мужик. Все валилось из рук. Он отнял кучу времени, сил и нервов. Получил полную пазуху матюков, но и это не помогло. Словно заклинило у Володьки все мужичьи задатки."
"Поставили его собирать хлысты в пучки: все ноги себе и мужикам поотдавил. Попробовали его приноровить к валке леса: цепь бензопилы в клочья порвалась.
Никитин потерял терпение. И когда увидел, что даже колышек этот мужик не может вбить в запил, схватил за плечо, отшвырнул от дерева и, послав его туда, куда Володьку еще никто не посылал, велел вернуться в палатку.
У Федора уже тряслись руки, и он не хотел сорваться. Володька пошел к палатке, едва волоча ноги. Он понял — бригада не оставит его у себя. И не сегодня, так завтра отправят его обратно. Как неприспособленного, никчемного человека, негожего в тайге. Обидно было. И Прохоренко, не дойдя до палатки нескольких шагов, сел на пенек под могучую пихту.
Уронил голову на руки. Возвращаться ему совсем не хотелось. Да и обидно. Решил всем и себе доказать, что не пропадет, что жив в нем человек и мужчина. С достоинством, гордостью. По не получается. «А так хотелось!» — вздохнул Володька, оглядев руки, оказавшиеся слабыми.
— Ты почему здесь сидишь? Что случилось? — приметила его Фелисада.
— Прогнали. Не получилось у меня ничего. Нигде. Бригадир отправил обратно.
Жду, на чем вернуться в Якутск, — признался честно.
— А вернуться тебе есть куда?
Прохоренко отрицательно головой покачал.
— Ты иди сюда! Чайку попей. Чего там киснешь? — позвала Фелисада.
Володька сел на скамейку. Горький дым папиросы першил в горле.
— Пей! — подвинула Фелисада кружку чая. И, присев рядом, спросила: — От кого ушел?
— От себя хочу уйти. От других — проще. Но как? Слабаком я оказался.
— Э-э, нет, голубчик. Слабак в том никогда не признается. Только истинные мужики могут на себя клепать.
Слабак из кожи вывернется, чтобы доказать обратное. Он себя не ниже богатыря ценит. И живет за счет своего нахальства и гонора. Как наш Прошка. Он не только на мужика — на плевок мужичий не тянет. Ты только глянь на него! Пальцем, как клопа, раздавить можно. А, гляди, приспособился, приноровился и выжил. Он же тебе по пояс. Неужель ты слабей его? Да быть того не может! Не верю. Уж если Прошка справился, тебе лишь захотеть надо.
