И словно все годы на нем работал. Возил хлысты с деляны, да так быстро, что бригада еле успевала за ним.
Поначалу работал в рубахе. Но ближе к полудню солнце так припекло, что не только рубашку, но и брюки снял. В кабине дышать было нечем. Жгло солнце. Обдавал жаром раскаленный двигун
трактора. Сергей обливался потом, задыхался в удушливой пыльной жаре, рад был из собственной шкуры выскочить. И, едва подъехав в обед к палатке, тут же нырнул в Алдан смыть с себя соленый панцирь.
До сумерек не ушла бригада с деляны.
Трелевщик раскалился от жары. К нему не прикоснуться. Работать в нем стало сущим наказанием.
— Выскочи, перекури! Давай подменю! — вскочил на подножку Никитин. И, намочив водой носовой платок, завязанный на узлы со всех четырех концов, натянул Сергею на голову.
И вмиг перестали крутиться перед глазами цветные круги.
— Ляжь на пяток минут под дерево. Остынь. Чтоб солнечный удар не схватил, — подтолкнул Никитин Сергея к траве, сам вскочил в раскаленное пекло кабины трактора.
Сергей шел, шатаясь, в тень.
Хоть бы глоток воздуха, хоть бы секунду тишины…
Воет бензопила, ревет трелевщик, стучат топоры, ухают взрывами падающие деревья, стонет тайга…
Кто-то сзади окатил Серегу тепловатой водой. Ухватил за плечи. Приподнял, поволок в тень. Сунул в лопухи гудящей головой.
— Лежи! Мать твою! Зачем до блевотины пупок рвешь, хмырь немытый, задрыга зеленая? Тут черт сдохнет с непривычки! Канай, потрох! — прикрыл голову Сергея сорванным лопухом и зашагал в кромешный ад, гудевший рядом.
— Эй, Шик! Куда прешь, скотина? — послышался рычащий мат на засыпку."
"Сергей лежал, уткнувшись головой в траву. Как хорошо и прохладно здесь, если не поднимать голову, не видеть и не слышать, что творится рядом.
— Хлебни! — дернул кто-то за обгоревшие плечи и сунул в лицо кружку воды. — Пей все! Во! Молоток! Теперь закури. И не лежи! Сядь! Так легче будет. Скорее в себя придешь. Ну, верно? То-то!
Через полчаса Сергей снова влез в бульдозер, обвязав голову мокрой майкой.
Обжигало ступни ног.
Но работать в обуви было невозможно. Казалось, кожа горела живьем.
И лишь в сумерках, когда люди перестали видеть, прозвучало громкое:
— Шабаш, мужики!
Сергей, подогнав трелевщик к палатке, заглушил его, вывалился из кабины и — мигом к реке, нырнул в воду. А она что парное молоко. Теплая.
— Сергей! Давай на ужин! — позвал Никитин. Но так не хотелось вылезать из воды.
— Садись, ешь. И спать. Дня три тяжело будет. Потом привыкнешь, — успокаивал Никитин.
