Она «налетела». «Налет» в исполнении Наны Ким выглядел душераздирающе: на большой тарелке грустно жались друг к другу два крохотных кусочка красной рыбки и один ломтик сыра. Смотреть на это без слез было невозможно. Однако Нана ухитрилась как-то растянуть эту утлую еду на все время моего рассказа.
– К дедушке, значит, на кладбище, – задумчиво повторила она. – Он что, недавно умер?
Я пожал плечами и положил себе изрядную горку салата с крабами.
– Почем я знаю.
– А Ванечка – это кто?
– Понятия не имею.
– Ну хорошо, а эта родственница хозяйки, мамочка с мальчиком, она откуда? Почему оказалась у них в квартире? Какова степень родства?
– Да откуда я знаю! – взорвался я. – Я же тебе объясняю: я новый человек, никто мне ничего не рассказывает.
– Так ты бы спросил, – заметила Нана чуть удивленно, словно не могла взять в толк, какая связь между тем, что я новый человек в семье, и тем, что мне ничего не рассказывают. Моей вспышки она словно бы и не заметила.
– Ну неудобно мне, неужели не понятно? Только появился – и уже с расспросами лезу.
Она помолчала, посасывая крошечный кусочек сыра и с интересом разглядывая меня, как будто видела впервые.
– Сколько времени ты делал девочке массаж? – внезапно спросила она.
– Сорок минут, – буркнул я сердито, – как положено.
– И что, все сорок минут молчал? Ни о чем с ней не разговаривал?
– Ни о чем.
– Почему?"
"– Да ты бы сама попробовала с ней поговорить! Из нее слова не вытянешь. Молчит, как воды в рот набрала, только кивает, если согласна, или мотает головой, если не согласна.
Вот и все наши разговоры.
– Слушай, Фролов, ты действительно идиот или только делаешь вид? – Нана обворожительно улыбнулась и отщипнула одну ягодку от пышной виноградной грозди.
– Я действительно идиот, и я тебя честно предупреждал, что сыщик из меня – как из дерьма пуля.
– Да я не об этом. Я о девочке, о Дане. У нее очень серьезные проблемы.
– Тоже мне, открыла Америку! – фыркнул я.
– Ты не дослушал. У нее очень серьезные проблемы, настолько серьезные, что она наотрез отказывается их обсуждать, потому что ей невыносимо не только говорить о них – даже думать о них ей больно.
Она стесняется сама себя и стесняется своих проблем, поэтому молчит, когда речь идет о ней самой. А если разговаривать с ней о чем-то другом? Вот тот второй, Артем, да? Он разве говорил тебе, что с Даной трудно общаться, что она с ним не разговаривает?
– Нет, – удивленно ответил я.
