— И она топнула ногой, глупо, упрямо, бессмысленно, а я подумала, это похоже на некрасивый детский скандал в магазине игрушек, и какая-то часть меня уже была готова к тому, что она сейчас повалится на спину в своем щегольском белом комбинезоне и начнет колотить ногами по рыхлому снегу, пока мы, взрослые, будем стоять вокруг и смотреть, переполненные неловкостью и беспомощной злостью, но была еще и вторая, маленькая часть меня, которая исступленно, отчаянно завидовала ей, потому что после фразы «еще одна деревня через десять километров» мое сердце тоже ухнуло куда-то вниз, и точно так же, как ей, в этот момент мне больше всего на свете захотелось выбежать из машины и закричать «не хочу, не поеду», уже понимая, что ехать придется, что другого выхода нет, просто отдать, выплюнуть этот страх прямо в беззвездное черное небо, в равнодушные обледеневшие стволы деревьев, обступивших дорогу, распылить его, выкрикнув, разделить между всеми остальными, чтобы он больше не грыз меня, потому что до тех пор, пока мы не говорим о нем, пока делаем вид, что нам не страшно, он грызет каждого из нас в отдельности, и это действительно уже почти невозможно вынести.
— Истеричка, — негромко и презрительно сказала Ира, и я подумала — вот она, причина, по которой я не могу себе позволить сделать то же самое, а Марина, резко обернувшись к ней, вдруг неприятно оскалилась и выкрикнула — яростно и зло:
— А ты смелая, да? Ты не боишься! Не боишься? Мы не доедем, не доедем, ну как вы не поймете!.
.
— Нужен нашатырь, — сказал доктор, — может быть, у кого-нибудь в аптечке…"
"— Не надо нашатырь, — перебил его Леня, который, наконец, сумел выбраться из машины и, задыхаясь, дойти до нас, стоявших посреди дороги, — отойдите-ка.
Я была почти уверена, что сейчас он ее ударит — размахнется и коротким, скупым движением стукнет ее по щеке, так, что голова ее откинется назад, зубы лязгнут, и тогда она успокоится и перестанет, наконец, кричать, — но вместо этого он нагнулся и зачерпнул полную горсть пышного, белого снега, как если бы собирался зачем-то слепить снежок, а потом свободной рукой одним движением подтащил жену к себе, почти дернул, и с размаху, сильно прижал свою полную снега ладонь к ее лицу.
Стало тихо. Несколько мгновений они так и стояли — не шевелясь; затем он отнял руку. Она выплюнула снег. И ресницы, и брови у нее были белые.
— Извините, — сказала она.
