Входная дверь распахнулась, и вошел Сережа — улыбаясь, он сообщил:
— Через час-полтора баня будет готова, воды там, правда, немного — у нас всего два ведра, так что, может быть, Андрюха принесет еще хотя бы парочку из вашего дома, и поставим ее туда — пусть греется, а то, боюсь, на всех ее…
В этот момент дверь открылась еще раз, толкнув Сережу, стоявшего сразу за ней, и в комнату ввалился Андрей. Куртка у него была распахнута, а в руке, оттягивая ее вниз, был зажат большой серебристый пистолет — такой яркий и блестящий, что немедленно напомнил мне детскую игрушку, которая была у Мишки в раннем детстве.
Глаза у него были дикие.
— Андрюха, ты чего? — Папа вскочил со своего места.
— Что случилось? — резко спросила Наташа.
— Он копался в нашем прицепе, — сказал Андрей, обращаясь почему-то только к Сереже, — понимаешь, Серега, он копался в прицепе — я подошел к дому и вдруг увидел его, он отогнул тент — разрезал, наверное, или развязал, машины-то у нас все заперты, а прицеп, его же не запрешь…"
"— Кто копался? — спросил Сережа, а я сразу же представила себе огромный тулуп на тощих плечах, нелепый треух, и подумала про себя, господи, ты же не убил его, правда, ты же не мог его убить, он совсем старый, его можно было просто оттолкнуть, да нет, на него достаточно было бы крикнуть — и он тут же ушел бы, ты не мог его убить, его нельзя было убивать.
— Кто копался? — спросил Сережа еще раз и тряхнул Андрея за плечо.
— Да Игорь этот ваш череповецкий! — со злостью сказал Андрей.
— Приличные люди, жена, две дочки, забрался под тент, скотина, и вытащил коробку тушенки!
— И что ты сделал? — упавшим голосом спросил Сережа; я была уверена, что он подумал то же, что и я, просто жертва была теперь другой — он представил себе, как этот широколицый приветливый парень с меховым капюшоном, вчера утром махавший нам рукой с другого конца улицы, лежит сейчас на снегу с простреленным глазом, я подумала, не было же выстрела, мы бы услышали выстрел.
Андрей дернул плечом, вывернулся из-под Сережиной руки и, подойдя к столу, с размаху положил на него пистолет — почти бросил, как будто он был горячий, как будто держать его было больно. Потом он сел на стул, и сложил руки перед собой.
— Ничего я не сделал, — сказал он, — я отдал ему эту чертову коробку.
— То есть как — отдал? — спросила Наташа и встала.
— Отдал, — мрачно повторил он, не глядя на нее.
