Мы подождем еще два дня, может, три — но потом мы поедем, слышите, даже если мне двое суток придется рулить самому, мы поедем все равно, потому что я абсолютно уверен, что здесь нельзя оставаться.
— Да мы даже не знаем, доберемся ли мы туда, — сказала вдруг Марина громко, словно то, что муж ее наконец заснул в соседней комнате, было уже не важно, — мы в который раз уже меняем маршрут, у нас может не хватить бензина — на самом деле, Леня говорит, у нас уже его недостаточно, чтобы туда добраться, и бог знает, что еще с нами может случиться по дороге? — Она говорила так, словно в том, что случилось с Леней, была наша вина — как будто это мы уговаривали их ехать с нами, как будто если бы они остались в своем пижонском каменном доме, который они не смогли защитить в первый же день, когда рухнули кордоны вокруг города, ничего этого не произошло бы.
— Это может случиться где угодно, — ответил Сережа примирительно, и я с удивлением поняла, что ее обвиняющий тон подействовал на него и он на самом деле чувствует сейчас себя виноватым, — и здесь это гораздо вероятнее, чем на озере.
Там никого нет…
— Вот именно, — перебила она его, — там ничего нет, на твоем озере! Сколько ты говорил там комнат — две?
Он кивнул, и тогда она шагнула к нему — резко, неожиданно, почти прыгнула, и обвела рукой тесную комнату, заставленную кроватями:
— Вот это видишь? Ты видишь этот кошмар? Нет, ты посмотри на меня — ты видишь, на что это похоже? И нас здесь всего девять человек. А там, на озере твоем, нас будет одиннадцать, понимаешь, одиннадцать, в двух комнатах, как ты собираешься нас там разместить, интересно? Здесь мы хотя бы нашли кровати — а там что, мы будем спать на полу? Греться друг об друга?
— Зато мы будем живы, — сказал Сережа вполголоса, и после этих его слов наступила тишина.
Больше никто ничего не говорил, и стало слышно, как гудит огонь в печке и воет ветер за окном. Пора заканчивать этот базар, подумала я внезапно, мой сын там, на улице, совсем один, в этом домике даже нет веранды, он, наверное, совсем замерз на ветру, пора забрать его отсюда, и пусть они делают, что хотят.
Я поднялась с продавленной кровати, которая снова жалобно заскрипела, расправляя свои ржавые пружины, и сказала:
— Какого черта. Знаете что — хватит уже. — И все они посмотрели на меня — даже дети, игравшие на полу, и тогда я продолжила: — Я никак не пойму, о чем мы тут спорим. Завтра, крайний срок — послезавтра мы отсюда уезжаем.
