— А тебе понимать меня, барыня, и не нужно. Ты делай, что я скажу, и все ладно будет… вот спать иди, и добренько.
Уже в дверях я остановилась и обернулась. Парашка закончила осмотр платья, пятен я наставила на подол и на рукава, как ни береглась, и получила клеймо неряхи.
— Я думала, ты помогла ей плод извести, — сказала я, и Парашка, достававшая из буфета какие-то склянки, чуть все не выронила. — Ты мне тогда не ответила, помнишь? Когда я спросила, кто ей помог.
— Дура ты, барыня. — Прасковья, не глядя на меня, грохнула склянкой о стол, мало не расколола.
— Если разбойница, так душегубица? Ась?
— Не сестры же, — растерялась я. Она задета моими словами за живое? Я не хотела, прости-прости.
— Тю-ю… скажешь — сестры! Вот, матушка, ты где разумница, а где ну вот! — и для убедительности она несколько раз стукнула костяшками пальцев по столу. — Туполобая, хоть гвозди о тебя правь. В пристанищах вороваек да шалаболд поболе, чем в подворотнях! В ноги сестрам кинутся, повоют, покаются, опосля втихаря нахлебаются, чего надобно, отлежатся в сытости да тепле, рожи бесстыжие, да на промысел.
А кто дите родит да сестрам подкинет. Спать иди!
Это за кого меня принял тогда дед Осип, когда любезно подвез от дома Обрыдлова до наших выселок? Впрочем, понятно, за кого.
По крайней мере, мне дали выспаться, и когда я продрала глаза, было уже почти десять утра, детей Прасковья подняла, покормила и отправила на прогулку, а вскоре должен был явиться учитель. Я хотела устроить Парашке разнос, но передумала.
Как ни крути, все, что она делает, вообще все, еще ни разу мне не повредило.
К полудню меня ждали в банке, а дальше завертелось все колесом.
Соседний зал мне сдали в аренду. Не столько мне, сколько Фоме Фокичу, но я на такие мелочи внимания не обращала. Псой Кондратьевич заинтересовался детскими площадками, но не мог взять в толк, какая с них выгода, а стало быть, зачем нужны на них деньги, и эта затея пока потерпела крах.
Парашка меня оберегала от неразумностей, ее ужимки имели смысл, что стоило к ним прислушаться, а не яриться, что старуха сует нос в мои дела.
Я отдала Леониде старое, вышедшее из моды платье и целый день наблюдала, как вредная девка натягивает рукава, подтаскивает вырез выше и пытается одернуть юбку, чтобы наряд не походил на холуйский. Она отказалась выходить в зал, и я зло велела ей встать к лохани и мыть посуду, а вечером передала с Парашкой нитки с иголкой и серый отрез.
