Наконец я собрала детей, вручила их восторженной Фенечке вместе с целковым, наказав сласти не покупать, а только яблоки; наскоро собралась сама и, буквально вытащив упирающуюся Парашку, вышла на улицу.
Насколько легче была бы задача, будь Парашка грамотной.
— Скажи еще раз, Прасковья. Клавдия Леониду не любила, так? Так, — спросила и сама себе ответила я, когда мы уселись в ванькину коляску, и над нами заботливо подняли капюшон. — А Лариса? Нет, я знаю, что я знаю, ты мне скажи. Я не в себе была сколько времени, сама видела.
Парашка закрутила головой. Она принарядилась, как могла, надеясь попасть на открытие ресторана, и жесткий воротничок драл ей шею.
— Поможешь, возьму тебя в ресторан.
Куда я денусь, за детьми надо присматривать.
— Да как тебе, милая, не помочь, сиротинушка, всеми покинутая! — внезапно затянула Парашка, но осеклась, увидев мое изумленное лицо. Я полагала, что больше этой песни от нее не услышу. — Я тебе, матушка, так скажу. Вот все дело, оно как было?
Она замолчала, а я сделала глубокий вдох и ждала, что дальше.
То, о чем мельком подумала я, могло оказаться как правдой, так и ложным следом. Выяснить я это могла одним-единственным способом.
Не то чтобы это сразу вносило ясность, кто убийца и почему.
— Благодетельница, покамест купчина не помер, душенька была. Твои слова, матушка, али забыла? Ты ее душенькой кликала. Душенька, вот так.
Я кивнула. Может быть, все может быть.
— А как помер купчина, ее как подменили. Вот Зинаида покойная: то благодетельница привечала ее, а опосля хоть одно слово ты к ней доброе слышала? А Леонидка, да, Леонидка: выгнала ее благодетельница, это так.
Ну, порченая-то девка, матушка, сама знаешь, какой на роду позор. К тому же пузатая.
Дать бы тебе сейчас по шее, дура старая, но по справедливости по шее надо давать всем, начиная с государя-императора, да не вздернут меня на рее за крамольные мысли в адрес помазанника."
"Если Лариса хотела стать кем-то вроде монахини, неудивительно, что она поступила так, как ей внушили, что правильно.
По тому, что я успела узнать, приория все же не приют Магдалины. Мой просвещенный мир был все так же грешен спустя сотню лет после того благословенного времени, в котором мне теперь довелось жить, и лишь лет за двадцать до моей безвременной кончины на мать-одиночку прекратили брезгливо показывать пальцем, слово «разведенная» перестало было наконец-то клеймом, а об изнасиловании стали заявлять, не боясь осуждения.
— С порченой под одной крышей жить — самим замазаться.
