В нос забивалась непонятная животная вонь.
Я распахнула дверь на улицу — хозяйственный дворик, накрытый влажными сумерками. Может, весна, а быть может, и осень — листвы нет, зябко, хмуро, а малыш не одет, и я отступила в мрак лестничной клетки. Из глубины дома доносились характерные звуки бессильной истерики — звон обреченной посуды.
— Мамочка, а ты куда? — с интересом и абсолютно без страха спросил Женечка, обдавая теплым дыханием мое ухо. — Нас Наталичка ждет, пойдем к ней?
Я выпустила дверную ручку, бережно ссадила малыша с рук, запрещая себе домысливать то, что не услышала.
— Беги! А я за тобой!
У меня же не может быть…
Женечка смешно затопал по темному коридорчику под лестницей, то и дело оглядываясь на обмершую меня. Наверху открылась косая дверь.
— Олимпиада Львовна, матушка! — робко позвала какая-то женщина. — Олимпиада Львовна! Ушла, матушка, ушла она, да и знамо, после позора такого! — добавила она уже глухо, явно не мне, и дверь закрылась.
Женечка терпеливо ждал, пока я соизволю прийти в себя, выдавлю улыбку и пойду за ним. Коридор оказался завален всякой дрянью, что-то стухло, где-то сдохла крыса или две, я больно ударилась косточкой ноги о какой-то выступ или старый сундук. Потом Женечка толкнул неприметную дверь, скользнул в проем как в убежище, и я прошла за ним, все еще не позволяя себе представить, кого увижу.
— Женечка! Женечка пришел! — оглушил меня звонкий крик, и на моем сынишке, захлебываясь плачем, повисла очаровательная малышка лет четырех.
— Братик мой пришел! Нянечка, братик пришел! Мамочка, братик пришел!
Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Девочка продолжала кричать и обнимать Женечку, а он, как подобает настоящему маленькому джентльмену, стоически выносил ее темперамент, но я видела, что губки его тоже дрожат, и он наконец не выдержал, разрыдался слезами облегчения, стискивая сестренку в ответных объятьях.
Малыши были похожи как две капли воды. Близнецы. У меня близнецы, сын и дочь. Утерев непрошеную слезу, я посмотрела на сидящую в самом уголке крошечной комнатки седую, как лунь, старуху."
"— А будет, будет! — проворчала она, подслеповато щурясь и на меня, и на детей. — А то кричала, не пускала, вернулся братик, барышня, и кричать было чего? Барышне так кричать разве пристало? — Она поднялась, разминая толстенькие бочка, покачала головой.
