– Авдеева с Мошкиным, ну, помощником его, арестовали утром, – рассказывал тем временем Петров, оглядываясь по очереди на монахинь и Шергина. – Объявили, будто за покражу и пьянку, а только по правде не за это, уж я-то знаю. Пока арестантам житья не давали, начальство ничего, через пальцы на водку глядело. И что вещи у них таскали, тоже ничего. А как у нас маленько сердце защемило на них глядеть, ослабу дали, так комиссару из чрезвычайки, Юровскому, это сильно не по нраву стало. Ну и вот. Этих в тюрьму уволокли, караульных заменили, латышей теперь поставили, не то немцев.
– А ты? – спросил Шергин.
– А я сбег. Не стану же я дожидаться, пока мне голову открутят. Мне-то точно бы из чрезвычайки обратного ходу не было, если я с вами завязался.
– Так откуда бы они это узнали? – наклонился к нему Шергин.
– Они все узнают, что им надо. Вот посмотрели бы мне в глаза, я бы им сам все и выложил. – Он набрался духу и выпалил: – Пытают там сильно. На то она чрезвычайка.
Монахини у дверей зашушукались, сестра Неонила ахнула, а у сестры Ирины по щекам текли мокрые дорожки.
– Так что мне теперь одна дорога – к вашим уходить, – сказал Петров. – А они, слышно, совсем сюда подбираются. Недолго уже осталось.
– Что ж ты, братец, своих предаешь? – насмешливо спросил Шергин. – Может, покаяться тебе перед ними? Авось помилуют.
– Какие они мне свои, – обиделся красногвардеец Петров. – Насмотрелся уже ихней власти. Жид русскому не товарищ. В здешнем совете хоть и наши горнозаводские сидят, да вертит ими Шая Голощекин, а Шае Янкель из Москвы указания шлет.
А мне моя рабочая гордость не позволяет больше, – твердо заявил он.
– Что теперь с ними будет? – глотая слезы, прошептала сестра Ирина.
– С кем? – спросил Петров.
– С царственными страдальцами, – еле слышно выдохнула она."
"Петров задумался, почесывая под гимнастеркой.
– Не знаю. А жалко их. Мальчонку особо – будто христосик лежал, хворый. И девок… – он сконфузился, – барышень, я говорю. Краси-ивые, прямо ангелы какие. Мы над ними смеялись спервоначалу и над Николашей с его немкой.
Да злость разбирала, всякое им непотребство чинили. А они – ну хоть бы слово поперек. Мы им «марсельезу» – к революции, значит, приучаем, а они нам «Царя небесного» или еще там чего духовное. Один раз за обедом случай был. Стою я сзади барышни, навалимшись над ей, и тяну со стола кусок. А она мне говорит, ласково так: если ты, мол, голодный, так садись с нами и ешь. Еще на «вы» сказала. Я аж поперхнулся.
