К этим двум чувствам добавлялся приятный сюрпризный момент для Ани, к которому они с Нонной Максимовной тщательно подготовились, проведя в местном архиве добрую сотню часов.
Дождавшись, когда молодые люди съедят по второму куску торта, испечённого собственноручно, Вилена Гуговна забросила пробный шар:
– Времени ещё – одиннадцать вечера, и, если вы не устали…
– Мы не устали, – быстро сказала Аня, вопросительно посмотрев на Дмитрия.
Он улыбнулся:
– Я – как ты.
Ему хотелось походить на неё и во всём потакать ей, с восторгом чувствуя себя под властью любимой женщины.
Он с иронией подумал, что, оказывается, быть подкаблучником довольно сладостно, и, глядя, как Аня наслаждается малиновым бисквитом, не стал протестовать, когда Нонна Максимовна подложила ему на тарелку второй кусок. Впрочем, торт действительно удался на славу.
– Тогда прошу на экскурсию! – королевским жестом Вилена Гуговна сняла с крючка ключ на длинной цепочке и важно прошествовала впереди своей маленькой свиты, зажигая по пути старинные люстры.
– Люстры подлинные, остались от пансиона баронессы фон Гук, – поясняла она по ходу дела. – После революции в этом здании был комитет партии большевиков, потом райком партии, а в последнее время – Дом культуры, поэтому многое из обстановки удалось сохранить.
Ведя экскурсию, Вилена Гуговна испытующе поглядывала в лицо Дмитрию, словно стараясь разгадать, что может чувствовать человек, который ступил в своё родовое гнездо.
– Здесь вы можете видеть прекрасное бюро орехового дерева эпохи Александра Третьего, исполненное в стиле Жакоб.
Судя по его назначению, оно могло украшать кабинет хозяйки пансиона Матильды Карловны.
По мере продвижения от экспоната к экспонату, голос Вилены Гуговны набирал силу, звеня торжеством на подходе к особо ценным вещам, но Аня совершенно не вникала в сказанное.
Она стояла за спиной Дмитрия и по его нарочито равнодушному виду понимала, что он взволнован.
Аня и сама замирала каждый раз, когда Вилена Гуговна открывала дверь в очередную комнату, хорошо помня, что портрет девушки ждёт их в последнем, пятом по счёту зале музея, сразу после чугунных утюгов и грубо разукрашенных прялок.
Рисунок, принадлежащий семье Саяновых, Аня держала в специальной сумочке, которую крепко сжимала в руке, предвкушая, как вынет его из твёрдой обложки и предъявит зрителям.
Наконец, когда старинные напольные часы в полированном корпусе пробили половину двенадцатого ночи, Нонна Максимовна распахнула дверь в последнюю комнату и включила свет.
