Добрых людей туда не пошлёшь, вот суд преступников со всей России туда и гонит. Чтоб руду на горбу носили, да свою дурью башку проклинали. Бывало, засудят душегубца к каторжным работам и отправляют в пересыльную тюрьму этапа дожидаться. Наберётся каторжников человек двадцать, наденут им на ноги цепи, чтоб не сбежали, да и погонят по этапу на рудники, как стадо коров на бойню.
Охраняют каторгу солдатики с ружьями. Чуть сунется узник бежать – охрана принимается палить без промаха.
То при царе, слышь, было.
А теперь, после революции, говорят, каторжники эти да убивцы в почёте. Не к добру это. Ты их стороной держись, а то как бы худа не было. Ты девчонка беззащитная, круглая сиротина, защитить тебя некому.
К концу разговора старуха зазевала, крестя рот, и, мощно шмыгнув носом, завалилась на печку за занавеску, где обычно спала до третьих петухов, ежедневно приговаривая одну и ту же присказку:
– К чему вставать, если из хозяйства шиш в кармане, да вошь на аркане? Ложки и те мыть не надобно.
"
"Разговор о каторжниках и бабы Катино предупреждение внесли разлад в Анину душу.
То, что убийцей может оказаться Дикий Барин, её не удивляло, тем более если Нгуги предупредил, что барин со странным именем Масса – умалишённый.
Человек с таким тяжёлым взглядом и злым лицом, наверное, запросто может хватить топором по голове. Но неужели добрый чёрный Нгуги, угостивший её томлёными щами, тоже преступник и душегуб?
Аня никогда не предполагала, что может увидеть настоящих каторжников, да не где-нибудь далеко, а рядом с собой.
Мало увидеть – пойти к ним жить и прислуживать.
«Может, не ходить? Остаться с бабой Катей, да ходить по деревням в поисках милостыни? – думала она, лёжа на лавке в тёплом закутке. – Хотя побирушкам нынче никто не подаст. У самих, поди, последнее яичко, да и то к Пасхе припасено».
Весна на дворе – самое голодное время. Гадай не гадай, а по всему выходит, идти ей в услужение к каторжникам, себя да бабу Катю кормить.
Боженька милостив, авось не убьют и не искалечат.
Утром, чуть свет, она была уже на ногах, и едва солнце приподнялось над причёсанными ветром сосновыми вихрами, стучала в знакомую дверь:
– Дяденька Нгуги, дяденька Нгуги, отвори. Я пришла.
На этот раз дверь приоткрылась почти сразу, выпустив оттуда откормленного кота, чёрного, как декабрьская ночь.
– Дяденька Нгуги, – робко позвала Аня, но ответа не дождалась, проводив взглядом кошака.
