Я, разумеется, ничего не сказала об услышанном в палате, а Матвей, к счастью, не стал врать, что я произвела неизгладимое впечатление на его мать и она нас благословила. За те семь дней, что он провёл в больнице, между нами скопилось много недосказанностей. Например, я так и не смогла признаться ему в том, что в офисе он объявлен диверсантом. Правда не всегда хороша, кто бы что ни говорил.
Когда Матвей запирается в ванной, я открываю окна, чтобы избавиться от чужеродного запаха, а после иду на кухню.
На плите высохшее пятно от супа, на расстеленном полотенце лежит посуда — очевидно, та, которой пользовались гости. Тарелки и чашки покрыты жирными разводами, поэтому я не без доли брезгливости перекладываю их в посудомойку.
Матвей словно вырос в другой семье. Откуда-то в нём есть то, чего нет у его матери: врождённое благородство крови. Это касается внутреннего мира, его отношения к людям и даже банальной любви к чистоте. Как рядом с ней он смог стать таким? В нём отсутствует даже толика мещанства.
"
"Матвей выходит из ванной почти через час. За это время я успеваю заварить чай, почистить картошку и протереть в блендере бананы для смузи. Его вынужденная диета по-прежнему состоит только из пюре и каш. Сущее издевательство над организмом здорового молодого парня. Как он ещё не завыл.
— Приятно, наверное, помыться дома? — как можно веселее говорю я, оглядывая его торс над полотенцем.
Внутри мучительно щемит. На плечах и рёбрах темнеют гематомы, а ещё Матвей сильно похудел.
— Очень, — кивает он и, поморщившись, опускается на стул. — Что готовишь?
— То, на что у тебя скоро разовьётся аллергия, — ёрничаю я, отворачиваясь. — Картофельное пюре.
— Аллергия на то, что приготовила ты? Не смеши.
Наше возвращение в эту квартиру окрашено в депрессивно-серые тона. За этими беззаботными шутливыми фразами кроется растерянность, моя и Матвея. Меня гнетёт неизвестность и чувство неясной тревоги. До этого дня наша связь существовала лишь в вакууме: сначала это были тайные встречи в четырёх стенах, затем появились стены больницы.
Сейчас же наступило время реальности.
— Стелла… — окликает меня Матвей.
Стерев с лица тревожные мысли, я с улыбкой оборачиваюсь.
— Да?
— Иди сюда.
Я выпускаю ложку из рук и в два шага оказываюсь рядом с ним. Хочу выдвинуть соседний стул, но Матвей упрямо тянет меня к себе на колени. А я не могу и не хочу ему в этом отказать, несмотря на риск причинить боль.
