— Это правда, что ты любил Милану?!
Уля в последний момент поменяла слово «любишь» на «любила». Потому что «любишь?» — слишком страшно.
Захар какое-то время молча смотрел на нее. И лицо его было сейчас для Ули — закрытая книга. Впрочем, так, наверное, было всегда. Это она с чего-то решила, что знает его. Что имеет на него какие-то права. А он — он, оказывается, любит другую женщину.
Или все-таки — любил?!
— Да.
Это короткое слово было сказано спокойно.
У Ульяны в ответ вырвалось какое-то маловразумительное сочетание звуков.
А в голове взрывался фейерверк таких же маловразумительных мыслей. Да? Да?! Да?!!
— Я не знаю, откуда ты узнала, — так же спокойно продолжил Захар. — Но скрывать не вижу смысла. Да, у меня были чувства к Милане.
Это «были» Ульяну уже не утешило и не спасло. Что-то другое неумолимо брало власть над ней.
— Давно? — поразительно, но ее голос звучал так же спокойно, как и голос Захара.
— Давно. Еще со школы.
Это настоящее чувство. Которое живет уже много лет, невзирая ни на что.
И сила отчаяния, которое захлестнуло Ульяну, была почти равна силе благоговения перед мощностью такого чувства. Любить столько лет. Любить, несмотря на то, что она принадлежит другому.
Наверное, так можно любить каких-то особых людей, вроде Миланы Балашовой.
Она — недостижимая звезда. А Уля… Уля — это Север. В валенках."
"Ее снова накрыло каким-то удушающим, забивающим все туманом. Только если в зале суда и после он носил больше физиологический характер, то теперь этот туман спеленал ее волю.
В голове зазвучала фраза из какого-то старого фильма-сказки:
«Что воля, что неволя — все равно».
Все равно. Именно поэтому она позволила Захару снова обнять себя. Сквозь убивающую смысл вату слышала его слова на ухо: «Забудь. Какая разница. Это неважно».
Конечно, неважно. У тебя все хорошо, Захар. У тебя есть твоя недостижимая звезда Милана, которую ты любишь. О которой мечтаешь, которой грезишь. Красивая, недоступная, гордая.
А есть земная Уля, которую можно просто трахать.
И она безвольно разрешила Захару делать это. Раздеть ее, целовать, гладить. Взять. И даже тело — не то, чтобы предало — оно уже привыкло к этим рукам, к этим губам. Тело знало, что ему будет хорошо.
А к тому, что сидело чуть глубже, не могло пробиться ничего — ни жаркий шепот Захара «Как же я соскучился по тебе, маленькая моя», ни нетерпеливая дрожь его тела, ни нежные касания его рук после.
Уля словно попала под действие какой-то мощнейшей внутренней анестезии.
