Но великодушие и доброта мужчины, который и после смерти друга не забывает ни о нем, ни о его семье, что-то невообразимое.
– Я не хороший, Маша, и совершал много плохих поступков, – не соглашается он. – Тебе ли не знать? Смотри, как много ты из-за меня плачешь.
– Так ты поэтому вернулся? – спешу сменить тему. Говорить о себе пока не готова. Мне нужно все принять, уложить по полочкам в голове и, в конце концов, выдохнуть. – Чтобы восстановить школу Вулаева? Отблагодарить его таким образом?
– Нет. Вернулся я из-за тебя, и в этом не соврал.
Да, вначале просто хотел поговорить и все исправить. Но хватило лишь взгляда, чтобы понять: мне этого мало. Я хочу не только твоего прощения. Я хочу тебя. Всю. Целиком. А школа… это стало хорошей причиной нам видеться чаще. Хотя твоя версия логична, и можешь верить в нее.
– В смысле, всю целиком? – хмурю брови.
Может, Султанов и думал последними словами про спорткомплекс меня отвлечь, вот только ничего у него не вышло.
– В самом прямом, Маш. Я выбрал тебя.
И уже никуда не уйду, да и тебя не отпущу. Так что смирись.
– Вот так просто? Пришел, увидел, захотел, присвоил? – распаляюсь от наглости некоторых индивидов.
– Именно так, ворчунья моя, – спокойно соглашается мой личный кошмар.
Его пальцы снова скользят по моему лицу, убирая непослушную прядь. Но теперь не останавливаются, двигаются дальше, по кромке уха, и еще дальше… рисуют медленные узоры на затылке.
Колени подгибаются, а дыхание перехватывает, когда он склоняется к моим губам и оставляет на них ожог поцелуя.
Нет-нет-нет....
Уговариваю себя, что это неправильно, опасно, стоит оттолкнуть, прекратить. Уж точно не отвечать, потому что контроль уже и так трещит по швам. А дальше станет еще хуже...
Но не могу трепыхнуться. Замираю.
Уверена, что пожалею об этом чуть позже, когда наберусь смелости заглянуть в темные омуты. Обязательно пожалею. Вот просто наверняка.
Но сопротивляться не могу… или не хочу? Сулейман – сильный, притягательный, чарующий и нежный... Ни в одном его прикосновении нет ни капли грубости или жестокости.
Ни в одном.
Тело не хочет подчиняться, прикрываю глаза. Я едва не плавлюсь от медленных теплых поцелуев, от тихого гортанного стона, от рисующих на моем теле пальцев...
Кажется, меня так еще ни разу в жизни не целовали. Жадно, трепетно, чувственно. Чтобы я ощущала себя особенной, нужной, единственной. Живой.
С новым тихим стоном Сулейман прижимает к себе сильнее и пускает в ход запрещенный прием.
