И глаза Степаниды стали черны настолько, что я не различала даже белков. Иллюзия, может быть, но настолько мерзкая, что меня передернуло. Я покосилась на отца Петра — его в показаниях и виде Степаниды все устраивало. — Ясно стало, что нет пути иного, кроме как в беглые податься. Пока меня Егор не прибил.
— А муж твой? — я опередила отца Петра, он хотел что-то спросить, но я влезла поперед. Опять моя наглость осталась для меня без последствий. — Егор что делал, что знает?
— Ничего он не знает, дурной. Только я в мужеубийцы не захотела.
Авдошка, Авдошка знала. Чуть не убила меня, блажная.
Мужеубийца. Такая непрогнозируемая мораль. Убить барышню — велика беда. Прикончить собственного мужа — конец света. Если бы кто мне когда сказал, что серийный убийца способен время, свободное от убийств, проводить в приюте для бездомных — не поверила бы, но, вероятно, следственная практика моего прежнего мира знала и не такое.
— Оговорила Егора зачем?
— А не на себя же напраслину возводить?
Да, логично. Прикинулась невинной и сирой, униженной и оскорбленной.
Под маской овцы таился лев… Не то чтобы я удивилась до рухнувшей веры в людей. Око притихло.
— За что Татьяну убила? — спросил отец Петр, и сияние браслетов стало ярче. От вибраций воздуха у меня заскакало сердце с невероятной силой, я чувствовала, как оно колотится о грудную клетку, мне не хватало воздуха и не было сил вдохнуть. — Ты дом барский подожгла?
— Не я, — ответила Степанида, и я поперхнулась воздухом.
— Как не ты? — с кашлем вырвалось у меня.
— Кто тогда?
— Знать не знаю.
Врешь, подумала я, и тут меня осенило. Она отвечает только на последний вопрос. Отец Петр увлекся, или сыграло роль то, что Степанида была такой же магически одаренной, как и он сам, пусть и слабее.
— За что Татьяну убила? — повысила голос я.
— А пошто она беглая? — осклабилась Степанида. Не лицо, а гипсовая маска с провалами глаз, и застывшие губы. — Как Моревна в бега подалась, так ее не искал никто, а как Татьяна, так по всем лесам конные! Раз сбежала, второй раз сбежит, а мне плети без надобности, и так всю жизнь мне перекалечили! Жила с мужиком окаянным, места на мне живого нет!
Она рванулась, свет браслетов отца Петра заполонил комнату, я не видела, что он делает, потому что предусмотрительно отвернулась, прикрыв лицо рукой и терпя обжигающее Око, и заметила лишь, как Степанида рухнула на пол.
Сияние погасло, Око успокоилось, став обычным украшением, я повернулась и взглянула на очень довольного чем-то отца Петра.
