Это не удалось даже монаху, впрочем, он видел последние пару часов совсем не мое лицо…
Я пошла по коридорчику туда, где, как я помнила, был кабинет отца Петра. Коридорчик быстро кончился, и я уперлась в солидную деревянную дверь. За ней была нужная мне комната, но, подергав ручку, я убедилась, что с этой стороны мне внутрь никак не попасть. Дверь была заперта, и замочная скважина намекала, что нужно обладать определенной квалификацией, чтобы преодолеть эту преграду.
Не попасть мне — не попасть и Степаниде.
Она не взломщик, не медвежатник. Искусство немалое и учатся этому не один год. Я развернулась, кинулась назад в молитвенный зал и различила шаги возвращающегося с обхода монаха. Черт!
Следующие полчаса я стояла, прижавшись к стене, буквально с ней слившись, и уповала, чтобы монах меня не заметил и не услышал, как колотится мое сердце и как я непозволительно громко дышу. Он, как назло, не уходил, мерил шагами церковь, потом решил помолиться…"
"Всему приходит конец, и когда мне казалось, что мне стоит выйти и положиться на волю Премудрейшего и собственную изворотливость, монах ушел, поигрывая колотушкой.
Я утерла пот со лба и осмелилась отдышаться, затем, не тратя больше времени зря, выбежала из церкви, свернула сперва налево, огибая небольшой палисадничек, затем направо, опасаясь наткнуться на монаха и заслуженно узнать, насколько хорошо он обращается со своей деревянной колотушкой. О том, что он одним ударом мог непреднамеренно вышибить из меня дух, я старалась не думать.
Я добралась до угла церкви, притаилась в кустах, отсчитывая окна. Узнать расположение помещений храма, как и всех прочих строений, я успела неплохо, но все еще могла ошибиться. На улице было свежо, дул легкий ветер и шевелил молодые листья, уже покрывающиеся летней пылью. Луна то пряталась в облаках, то выплывала, но ненадолго, и я стала подозревать, что эта ночь у меня пройдет впустую. Но все равно нашла удобное местечко, притаилась и стала следить.
Стена церкви и одежда монашка меня защищали от ветра; к утру выпадет роса, я промокну, скорее всего, заболею. Не то чтобы меня это пугало, но было бы неприятно, и, стиснув зубы, я терпеливо ждала. Прошел монах, напевая себе под нос уже знакомый мне псалом, очнулась где-то вдали птица, криком похожая на сову, и огласила окрестности скверным пророчеством. Окно кабинета отца Петра было темным, и не было никакого движения — совсем. Ничего.
