Папками.
Я выхожу из управления, словно в последний раз. Новое начальство уже на подходе, Волков подтвердил — его протащат наверх, а мне предложили «отдохнуть». Я не спорю. Не на этот раз. Слишком много сгорело. Слишком много пройдено.
Внутри — странная пустота. Но не та, что раньше грызла изнутри, а как простор. Как чистый лист, на котором наконец можно что-то написать. Что-то свое.
Я заезжаю к отцу. Он встречает у калитки. Не как генерал. Как человек. Уставший, поседевший, но по-своему цельный. Мы молчим, пока я не кладу на стол конверт с последними уликами по делу Графа.
Все, что не пошло в суд. Всё, что не попало в отчеты. Но осталось. Между нами.
— Я… — он хрипит. — Горжусь тобой, сын.
Я смотрю на него. Долго. Впервые без злости.
— Знаю.
Он отводит взгляд, голос ломается:
— Прости.… За всё, что не сказал. И за все, что сказал не вовремя.
— Просто живи нормально. Этого достаточно.
Он кивает. Мы не обнимаемся. Но в этот раз — и не отталкиваем друг друга."
"Вечером я дома. Точнее — мы дома. У меня.
Дарья ходит босиком по полу, в моей рубашке, волосы растрепаны, лицо без макияжа, но мне кажется она красива, как никогда.
На кухне играет музыка. На плите что-то томится. Запах лаврового листа и томатов. Вино в бокале, и ее голос, ругающий меня:
— Таблетки и алкоголь — несовместимы. Хочешь снова в больницу? Я тебе туда путевку выпишу.
— Это микродозы, — отмахиваюсь я, усмехаясь. — Медицина будущего.
— Ты у меня будешь медицина прошлого, если не прекратишь.
Я ставлю бокал, подхожу ближе.
Обнимаю ее со спины, утыкаюсь носом в шею.
— Все закончилось. Правда закончилось, да?
Киваю и чувствую, как ее дыхание становится тише. Как ее тело расслабляется.
— Я люблю тебя, — шепчу негромко. — И не собираюсь отпускать. Никогда. Ты моя, слышишь? Я тебя забираю себе. Целиком.
Она разворачивается. Глаза блестят. Она улыбается сквозь это сияние:
— Тогда я стану ТВОЕЙ проблемой.
Я искренне смеюсь.
— Ты уже стала. И я счастлив. Потому что без тебя — я не могу. Больше не умею. Не хочу.
Дарья выключает плиту, берет свой бокал с вином и садится на подоконник, колени подтягивает к груди. Моя рубашка велика ей, рукава спадают до пальцев, и от этого она кажется ещё хрупкой. Я смотрю на нее — и не могу насытиться этим видом. Уют, тишина, ее профиль в мягком свете ночника.
Она оборачивается. Ловит мой взгляд. И улыбается. Мне.
— Опять смотришь? — спрашивает, и в голосе легкая насмешка, но глаза — теплые. Глубокие.
— Не могу остановиться, — отвечаю.
