Опустив глаза, он посмотрел на поверхность зеркала, где отразилась новая сцена: в спальне хозяина Цитадели Тяньинь на кровати лежал мужчина с посеребренными сединой висками.
— Когда мне было девять лет, этот человек серьезно заболел. Болезнь была такая странная, что даже приглашенные в Цитадель лучшие врачи не смогли отыскать ее причину.
Когда Ши Мэй говорил об этом, на его губах играла холодная усмешка:
— На самом деле, если знать подоплеку всей истории, правда ясна как день. Он был потомком богов, а моя мать — потомок демонов.
После битвы богов и демонов Владыка Демонов наложил проклятье… Так что отныне и вовеки веков демонам и небожителям было запрещено вступать в любовные связи, нарушителей же ждала мучительная смерть. Причиной необъяснимой болезни отца было именно это древнее проклятье, однако он об этом даже не подозревал. Как бы там ни было, может, из жалости, а может желая посрамить Владыку Демонов, но Небесное Царство все же решило вмешаться, и как-то ночью во сне к отцу явилось божество и рассказало ему о том, что именно с ним произошло.
В конце ему было сказано… если он хочет сохранить жизнь, то нужно порвать все отношения с демоницей.
Чу Ваньнин смотрел на потемневшее от ненависти лицо Ши Мэя и ждал, когда он продолжит свой рассказ.
Он прекрасно понимал, что с этим «порвать все отношения» было не так все просто.
И Ши Мэй продолжил:
— После пробуждения отец пришел в бешенство. Цитадель Тяньинь всегда поддерживала естественный порядок вещей. Его собственный статус в мире совершенствования был недосягаемой вершиной, и каждый в смертном мире почитал его за бога, а эта женщина… эта помесь свиньи и собаки, этот кусок гнилого мяса, годного только на корм скоту, этот треснутый котел для двойного совершенствования, кто бы мог подумать, что она посмеет строить козни против него.
Эта женщина использовала и обдурила его!
— …
— Дошло до того, что она чуть было не навлекла на него смерть. Ну что за коварная бестия! Поэтому…
Ши Мэй сделал глубокий вдох, но как бы он ни пытался справиться с дрожью в голосе, тот все равно звучал немного надтреснуто и хрипло.
Он крепко сжал чашку. Чай в ней давно уже остыл, и он не стал его допивать. Сила его ненависти была так велика, что фарфоровая чашка в его руке с треском раскололась.
Брызги чая разлетелись во все стороны…"
"Поверхность зеркала оказалась залита янтарными брызгами, но в нем все еще можно было разглядеть, как лежащий на кровати больной мужчина подзывает Хуа Гуй.
