Пути назад не было, и сейчас он думал лишь о том, каким образом ему раскрыть свою подлинную личность.
Конечно, это будет достаточно волнительно и даже жестоко, но, в конце концов, этот человек играл с ним две жизни, и теперь, когда ему удалось выиграть, он хотел тщательно облизать плод своей победы.
— Раз.
Казалось, перед глазами забрезжил луч надежды на успех и безоговорочную капитуляцию.
— Два.
Что чувствует сейчас Чу Ваньнин? Гнев? Скорбь? Страх?
Сгорая от нетерпения, Ши Мэй чуть приоткрыл губы и полусерьезно, полушутя произнес:
— Три… Что ж, наложница Чу и правда очень добродетельна, не удивительно, что Тасянь-Цзюнь так хотел, чтобы удовлетворение плоти стало и твоей дурной привычкой… Раз уж ты не угадал, значит мы сразу перейдем к той части, где я буду груб и бесцеремонен.
Ты…
— Хуа Биньань, — голос был холоднее льда.
Пальцы Ши Мэя едва заметно дрогнули, и рука, готовая развязать пояс Чу Ваньнина, застыла на полпути. После этого он со смехом сказал:
— Угадал, правда, лишь наполовину.
А дальше?
— …
Он буквально излучал лисью хитрость и лукавство, однако, если на лице других людей подобное выражение выглядело бы отвратительно непристойным, Ши Мэй, благодаря природной красоте и изяществу, даже сейчас был подобен отражению лотоса в чистой воде.
Он был твердо уверен, что Чу Ваньнин не сможет добраться до последнего слоя правды, он был очень доволен собой, он…
— Я бы предпочел, чтобы ты и правда умер.
Улыбка примерзла к лицу Ши Мэя. Спустя несколько мгновений он спросил:
— Что ты сказал?
В голосе лежащего на кровати человека не было ни капли жара эмоций, лишь проникающий до костей холод.
— В прошлой жизни, в тот день, когда небеса раскололись и начался сильный снегопад, я бы предпочел, чтобы ты и правда умер.
Ши Мэй уставился на него. Все заранее заготовленные слова встали поперек горла, не находя выхода.
Поднятая рука так и замерла в воздухе. Вмиг утратив почву под ногами, он совсем растерялся и не понимал, что ему теперь делать и как поступить.
— Ши Минцзин, — словно пчелиное жало, тихий вздох безжалостно вонзился в его ошеломленный разум. — Это ведь ты?
— …
Хотя его слова прозвучали как вопрос, в тоне Чу Ваньнина не было и капли сомнения.
Ши Мэй опустил ресницы, пряча за ними выражение глаз. Чуть погодя, он усмехнулся:
— Я не умер, к твоему сожалению.
Он не захотел признать себя побежденным, однако по его голосу чувствовалось, что он все-таки немного разочарован.
