Почему же сейчас, когда мир действительно столкнулся с большим бедствием, ты хочешь, чтобы я сделал вид, будто ничего не происходит, оставшись безучастным зрителем?
— …Это не одно и то же, – процедил Хуайцзуй. — Ты… спустившись сейчас с горы, что ты сможешь сделать? Ты действительно имеешь хорошие врожденные способности, но смертный мир в корне своем полон зла и куда опаснее, чем ты можешь себе представить. Так ради чего ты хочешь войти в него? Чтобы обмануть надежды и ожидания своего наставника, что четырнадцать лет с любовью заботился о тебе? Чтобы необдуманно пожертвовать собой, импульсивно бросившись кому-то на помощь?
Он сделал паузу, прежде чем произнести слова, что как металлический слиток со звоном упали на землю.
— Чу Ваньнин, ты не можешь спасти себя, а берешься спасать других людей[239.12]?!
В этот момент Чу Ваньнин с гневом и печалью взглянул на своего учителя.
Он слегка приподнял подбородок, его раскосые глаза феникса затуманились от непролитых слез.
Прежде Хуайцзуй никогда не видел слез в глазах Чу Ваньнина, и теперь эти капли воды немного потушили огонь гнева в его сердце.
Он растерянно замер и нерешительно сказал:
— Ты… ай, да ладно, я ведь тебя просто ударил, неужели так больно?
Но наблюдающий со стороны Мо Жань ясно понимал, что дело не в этом.
Чу Ваньнину и правда было очень больно, но вовсе не из-за пощечины. Ему было невыносимо тяжело оттого, что воспитавший его с пеленок уважаемый отец-наставник, при всем своем красноречии, сейчас в своих суждениях так разительно отличался от того возвышенного образа, что он создал в его сердце.
Чу Ваньнин медленно закрыл глаза, и всего через мгновение Мо Жань вновь услышал хорошо знакомые слова."
"— Не узнав, как спасти других, как я смогу спасти себя[239.13], — сказал он.
Хуайцзуй замер, став похожим на деревянную или глиняную статую Будды в нише для жертвоприношений.
Слегка охрипшим голосом Чу Ваньнин продолжил:
— Чтобы увидеть страдания смертного мира, далеко ходить не нужно — достаточно выйти за ворота. Пусть Учитель простит своего глупого ученика, но мне сложно понять, почему такой просветленный человек, закрыв глаза, целыми днями сидит в горах, мечтая лишь о вознесении.
Сказав это, он медленно поднялся.
В лунном сиянии его запятнанное грязью и кровью одеяние больше не было таким ослепительно белым.
Но, несмотря ни на что, он был все таким же статным и решительным, исполненным достоинства и одухотворенности, буквально излучающим белоснежную ауру истинного небожителя.
