Билли, мальчик мой, что же нам делать? Если его не возьмут в оркестр, значит, он каждый вечер будет торчать дома, а ты знаешь, какой он подозрительный. У нас не будет возможности видеться!
— Я знаю. — В голосе Вентри не прозвучало должного огорчения при этой грустной перспективе.
— Я и позвонила-то тебе только потому, что он сейчас на своем масонском собрании, — жалобно продолжала Вайолет. — Когда он дома, это все равно что жить под одной крышей с детективом. Знаешь, я боюсь, не стал ли он чего последнее время подозревать.
Как ты думаешь, может, он что-нибудь узнал, Билли-бой?
У Вентри появилось внезапное и четкое понимание, что больше всего в жизни он ненавидит, когда его называют Билли-бой.
И пока он сознавал этот многозначительный факт, голос в трубке с упреком произнес:
— Ты ничего не хочешь сказать, чтобы успокоить свою маленькую бедную Вайолет?
— Мы должны быть крайне осторожны, вот и все, — твердо сказал Вентри. Мысль о том, что он может быть пойманным на адюльтере Джонни Кларксоном, вызвала у него неприятное подташнивание.
— Думаю, нам нужно затихнуть какое-то время не видеться и все такое.
— Билли-бой, ты хочешь меня бросить!
— Чепуха! Ви, но ты должна понять…
Прошло еще минут пять, прежде чем он смог положить трубку. Наверху послышались шаркающие шаги, означающие — он знал это, — что его кухарка нарочито и мстительно не спит. Он отправился в постель, от всего сердца проклиная всех женщин. Но в процессе раздевания вспомнил о двух-трех обворожительных исключениях из этого ненавистного племени.
"
"Во Дворце танцев Маркгемптона в это время атмосфера лишь начинала раскаляться. Селект-данс, танец, придуманный имперским антикварным обществом «Бизоны», только входил в моду, и джаз-банд «Сильвер свинг» под руководством талантливого и популярного дирижера Сида Смитера делал все возможное для его популяризации. Грохот в зале стоял невероятный. Кларнетист, чьи пальцы автоматически порхали то вниз, то вверх по инструменту, не отрывал взгляда больших печальных глаз от рук дирижера и тщетно пытался отмежеваться от страшного шума, который сам производил.
Почему, в сотый раз за вечер думал он, почему он должен таким образом продавать свой инструмент? Саксофон понятно, пикколо — пожалуй. Но почему (оркестр принялся снова наигрывать этот назойливый рефрен «Жизнь и любовь к тису»), почему кларнет?!
В первый же перерыв он спустился с помоста, где сидели музыканты, и пробрался в конец холла к телефону.
