К нашему счастью, в документах Руиса не упоминалось имя чемпиона. Их родство, о котором знал узкий круг лиц, так и не было установлено, и всё легло на плечи Кая. Уайта это только радовало. Он не собирался пачкаться в грязи и того же советовал брату.
Но власть и деньги портят людей. Особенно в больших масштабах. И особенно Кайлеба. Смерть его отца сорвала в нём все предохранители. Он слетел с катушек, начал употреблять наркоту и много пить. Максвелл не претендовал на его трон и вообще десятой дорогой обходил все криминальные дела, не желая больше протирать штаны в тюрьме.
Но у Кая имелись конкретные проблемы, потому что один день он вёл себя как нормальный человек: приезжал на ужин, разговаривал по душам и играл в безобидные настольные игры; а в другой – у него запускался режим мании и паранойи: он сыпал оскорблениями, угрозами и искренне верил, что мы хотим сместить его с пьедестала.
– Кайлеба нужно отправить в реабилитационный центр. Ты как единственный родственник можешь сделать это принудительно.
– Я подвела итог всем своим думам, пребывая в полной уверенности, что всё дело в порошке.
Максвелл согласно кивнул и отвернулся, очевидно, не желая обсуждать сейчас эту тему.
А я, потоптавшись на месте, решила перейти к радикальным мерам. Быстро сняла с себя всю одежду и, прокравшись на носочках по холодной плитке, подошла к чемпиону вплотную. Прижалась грудью к его твёрдой спине. Коснулась губами лопатки и самым кончиком языка провела по солёной коже.
– Почему не улетела? – мгновенно напрягшись, хрипло спросил он.
Внутри взметнулась волна щемящей нежности."
"Максвелл не трещал ежедневно о возвышенно прекрасном, но те пять раз, которые я, задерживая дыхание, смаковала его грудное «я люблю тебя», так и остались без ответа. Я показывала своё к нему отношение действиями, а не словами и ни разу не отреагировала идентичным признанием. По необъяснимой причине у меня не получалось переступить эту черту, хотя само чувство я распознала в себе довольно давно.
– Потому что люблю тебя.
Уайт резко развернулся. Прибил взглядом.
– Повтори.
Сквозь витражи заглянула в собственное сердце и без запинки повторила:
– Я люблю тебя, Максвелл Уайт. И ты задолжал мне один вторник…
Он молниеносно пригвоздил меня к запотевшей перегородке и вгрызся в мои губы своими. Раздразнил языком, прикусил нижнюю. Горячими пальцами зажал сосок, съедая мой надрывный выдох.
