Это реалии, в которых одному приходится рисовать дерево ручкой за сто баксов, а другому – отбиваться от таких же голодных пацанов, как он сам. Велл с самого детства только и делал, что защищался: от отца, от геттовских отморозков, от соперников на ринге. Это он умеет делать лучше всего. Ему с огромным трудом даются некоторые простые человеческие чувства, потому что его никто и никогда не жалел. Единственным человеком, который дарил ему хоть какую-то ласку, была мать, но она умерла очень давно.
Его мама… Вспомнив собственные слова, я испытала жгучий стыд.
– Вчера я высказалась о ней очень некрасиво, – тихо призналась я в надежде, что Мейсон хоть немного снизит степень проступка, но он лишь помрачнел.
– Тогда ясно, почему он как припадочный всю ночь колотил грушу. Он отойдёт, но советую вообще никогда не трогать эту болезненную тему. Я так понимаю, последствия были не из приятных. – Проницательный англичанин остановил свой взгляд на моей шее, и моя рука машинально взлетела вверх. Чёрт, я оставила шарф в комнате.
На моё нервное движение Лотнер усмехнулся и с напускным раздумьем потёр пальцами подбородок.
– Или из приятных?
Лицо загорелось, словно мне по щекам нахлестали ветками крапивы, и я, не желая развивать щепетильную тему, благоразумно проигнорировала его подкол.
– Спасибо, Мейсон, – искренне поблагодарила я. – Ты – хороший друг, и, несмотря на то, что наш диалог был мне неприятен, я обязательно подумаю над твоими словами.
«Ради него», – мысленно закончила я.
– Обращайся.
И смени психотерапевта. Кажется, твой нынешний не особо компетентен.
Я улыбнулась, и Лотнер улыбнулся в ответ. Возможно, не всё потеряно, и мы сможем наладить нормальное общение.
– Мейсон.
Накинув пальто, англичанин застегнул пуговицу и поднял взгляд на меня.
– Чего боится Максвелл Уайт? – Этот вопрос о страхах напрочь засел в моей голове, и Лотнеру не потребовалось ни секунды времени для поиска правильного ответа.
– Он боится остаться один.
***
«Он боится остаться один».
Мейсон ушёл, а фраза продолжала греметь в голове, раздирать нутро.
Очень сложно поставить себя на место другого, натянуть чужую шкуру и с полной точностью испытать каждую эмоцию. Очень сложно. Если не невозможно.
А ведь в моей эмпатии не было дыр.
«Он боится остаться один».
Я тоже боялась. Слова Леона о эмоциональной привязанности приобрели совсем другой окрас. Неприятный. Неужели я действительно не могла быть одна? Я пыталась вспомнить те годы, но не получалось.
